Все совпадения случайны

Невесомая гладь элувиана дрогнула, открывая дверь. Эта ее часть великой библиотеки была больше всех, виденных прежде: поднимающаяся к самым небесам изящная белокаменная колоннада опоясывала широкую площадь, на которой без особых трудностей мог бы уместиться целый вирантиумский рынок. Местами из земли росли скопления золотистых кристаллов; часть из них мерцающим крошевом облепила камни, забралась выше, как плющ, оплетая колонны. Площадные плиты складывались в текучую мозаику и жили своей жизнью; бродили по лесным тропам диковинные звери, взлетали в небо из каменно-стеклянного синего крошева огромные длиннохвостые птицы. Солнце, мерцающий золотом шар, неторопливо бежало по кругу, обходя мозаику неизменным дозором, и с другой стороны, напротив него, так же бежала луна, ускользая от своего вечного преследователя. Я осторожно сделал шаг вперед, и площадь ожила. К Волку вы пойдете один, сказал мне на прощание Энален; в той зале хранится память элвен, равно живая и мертвая, и я пока не готов пережить ее еще раз. С земли поднимались тени. Они выступали из сумрака колоннады, невесомо скользили под светом кристаллов, вырастали из живых плит. Танцующие и смеющиеся, живые и сияющие в бесконечности своей жизни, в безграничности собственных сил. Я смотрел на них, на мудрых и ищущих, на отчаянных и дерзких, на элвен, возводивших города мановением руки, на их детей, ступавших по воздуху, как по земле, и игравших со звездами. Я смотрел, как высокие башни уходили в облачный туман, как слетала к ним эскадра крылатых кораблей, намного больше и величественней того, что провел нас сквозь Глубокую Тень. Я смотрел, как они умирали. Как изможденная мать с пустыми глазами держала на руках свое дитя, и жизнь уходила из него вместе с кровью. Как падали в грязь штандарты, как надсадно и отчаянно выли духи, замерев над телом своего господина и друга. Как пожар охватил великий город, обезумевшее пламя, взлетевшее до небес — и как его жители шагали в этот огонь, сорванными голосами призывая богов, которые больше не могли им ответить. Как, скорчившись за потемневшим от золы камнем, один эльф обожженными до живого мяса руками зажимал рваную рану на груди второго, шепча вперемешку мольбы и молитвы, и ни у кого из них на лицах не было валласлинов. Силея была там тоже, с застывшей на лице холодно-ироничной полуулыбкой; броня на ее груди была пробита арбалетными болтами. Теперь, умирая, она смотрела мне в глаза — до тех пор, пока ее тень не истаяла тоже, сгорев в погребальном саване. На ее место пришли другие; новые и новые, они сменяли друг друга, будто в мире не осталось больше ничего, кроме боли. Соласа я заметил не сразу. Он стоял чуть в стороне, неподвижный и безмолвный, отрешенным взглядом глядя на площадь памяти. В руке его был зажат неприметный клочок бумаги, обуглившийся и рваный, будто в последний момент спасенный из огня. Умирающие тени проходили рядом и издыхали в корчах у его ног, выдыхая бессвязные проклятия. Площадь теперь была вся засыпана пеплом, и даже воздух пах дымом и кровью. И мертвенным, тяжелым отчаянием обреченных. Одна из теней, женщина с изуродованным страшным ударом лицом, обессилено упав на колени, потянулась к нему в молчаливой мольбе. Солас, вздрогнув, торопливо шагнул к ней навстречу — и, опомнившись мгновением позже, застыл, судорожно стиснул ладонь. Руки его дрожали. Я поспешно отвел взгляд. Я не должен был этого видеть. Никто не должен был. В груди ворочалось что-то тяжелое и глухое; я сглотнул древний шепот, как подступивший к горлу ком, и бесшумно отступил к ближайшей колонне. Сел прямо на мозаичные плиты, оперся плечом на холодный камень, поднял голову и заставил себя смотреть на длящуюся веками смерть чужого мира.

***

Все закончилось разом, словно оборвалась невидимая струна. Но и в мертвой тишине память о них все еще стояла передо мной: мужчины, женщины, дети, виновные и невинные; те, кто ненавидели и проклинали, и те, кто просили и надеялись — все еще надеялись, даже на пороге гибели. Малодушный трус, я больше не мог смотреть этой надежде в глаза. Знакомая рука едва ощутимо коснулась моего плеча. — Это не твой народ, — тихо сказал Солас. — Не твой долг и не твоя вина. Я коротко мотнул головой. Лицо почему-то было мокрым — я торопливо вытер его рукавом, с трудом поднялся на ноги. Теней вокруг больше не было, площадь памяти казалась пустой и будто уснувшей вновь, широкая и безликая, и страшная в своем молчании. Кристаллы угасли, и даже мозаика под ногами обратилась обычным камнем и цветным стеклом; солнце бледно-золотым пятном замерло в нескольких шагах от нас, так и не догнав луну. — Сколько, — я сглотнул, прокашлялся. — Сколько времени прошло? — Боюсь, что слишком много. Залы памяти позволяют нам не только увидеть, но и почувствовать все, что чувствовали другие элвен, а у бессмертных боль бессмертна тоже. Я отвернулся, сумбурно проверяя, на месте ли оставшиеся фляги с зельем, амулеты и метательные ножи — мне срочно нужно было чем-то занять руки. Спросил, не поднимая головы: — Ты нашел, что хотел? — Да, — Солас замолчал на мгновение, вслушиваясь в тишину. — Нам пора уходить. Мы не успели. Я ощутил его тоже, чужое присутствие — как раскаленный уголь, золотой огонь прямо под сердцем. Поднял голову, безошибочно найдя взглядом незаметную точку, откуда начиналось искажение. Может быть, там, изнутри, в нее тоже бил солнечный луч, насквозь прожигая пространство, обращая его в тонкую щель, в право прохода. Воздух дрогнул зыбкой вуалью, разошелся, выпуская из пустоты знакомую фигуру. Минан шагнул вперед, все еще облаченный в боевую броню, стремительный и опасный; клинок, занесенный для смертельного удара. Посмотрел на меня, едва заметно нахмурившись, повернул голову и замер, увидев Соласа. Несколько мгновения они молча смотрели друг другу в глаза. Они были друзьями тысячи лет. Предательство и ложь развели их по разные стороны баррикад, но теперь я будто впервые отчетливо увидел разделившую их пропасть. Ее непримиримый отпечаток: пробитый, погнутый на груди доспех, следы своей и чужой крови на руках Минана; холодная тяжесть знания и тень вины на лице Соласа. Один сражался за каждый умирающий осколок старого мира — мира, что с каждым днем все больше терял себя в безумии и бессилии. Другой предал и себя, и друга, чтобы спасти свой народ — только чтобы, проснувшись, не найти ничего, кроме забвения и смерти. Одному еще только предстояло пережить это отчаяние, год за годом, век за веком; другой уже знал его в лицо. Оба потерявшие все; чья участь была страшней?.. Ни один из них не был готов уступить. Спустя четыре вдоха Минан улыбнулся краем губ — холодно, жестко. Кровь проступила на его левом боку, где чужие чары или клинок пробили броню, но он словно не замечал этого. Не глядя, кивнул на площадь памяти. — Стоила этого твоя свобода, мастер Солас? — Ты знаешь ответ. Они ненадолго замолчали снова. — Но в будущем условия изменятся, — наконец негромко сказал Солас. — Ты видел это сам. Когда Завеса падет, наш народ сможет вернуться. — Ты поэтому отдал мне этого мальчишку? Ради иллюзии надежды? Чтобы я не мешал тебе уничтожить еще один мир? — Минан устало покачал головой. — Нет. Однажды я уже поверил тебе на слово. Он отрешенно взглянул на свою правую ладонь; кровь на ней была свежей. Сказал глухо: — Я обвиняю тебя в отрицании истины. Под веками вспыхнул свет, раскаленный, белый, не знающий пощады. Я отшатнулся, торопливо заслоняя лицо рукой. Запели низкой струной, встречая удар, защитные чары Соласа. Мир вздрогнул внутри и снаружи, застонал, искажаясь. Мозаичные плиты потекли под ногами, собираясь в лужи золота и лазури. Я попытался дотянуться до ближайшей опорной колонны, стараясь удержаться на ногах, и тут же торопливо отдернул ладонь — все колонны крошились, от капителей до подножия, распадались мелким колючим песком. Несколько песчинок царапнули меня по руке, там, где ее не закрывал наруч — по коже будто прошлись горячие иглы, легко вспарывая ее до крови. Минан уже стоял в центре площади — песчаная буря поднималась над ним серым маревом, смертоносная и гневная, вилась вокруг, так что я едва мог различить очертания его фигуры. Полыхнул, рассекая пространство и Тень, солнечный клинок, пламя возмездия элвен. Их голоса кричали из моей груди: обманутые, отвергнутые, брошенные умирать — им больше не нужна была справедливость, не нужна была надежда. Каждый из них, взывавший к солнцу в миг отчаяния, был приговором. Эванурис Эльгарнан больше не мог отвечать им, но невозможно убить то, что врезано в саму суть живых — эльфы ли, люди, они требовали мести. Каждый из них ждал смерти предателя. Минан шагнул вперед, и буря гнева сорвалась с цепи. Я не успел увидеть, что стало с Соласом; светлый всполох мелькнул рядом, и ветер запел глубоко и чисто, пробившись даже сквозь древний шепот и звенящие в ушах крики ненависти. Я узнал его сразу, словно от наших уроков не прошло и мгновения: Честь летела прямо на меня, распахнув крылья, огромные, впитавшие равно небесную синь и сталь клинков, и я ступил к ней, в нее, в пылающее пламя духа. Серебряный свет растекся по коже, сомкнулся непроницаемой броней. Песчаные иглы скользнули по ней, не причинив никакого вреда, и бессильно осыпались на землю. — Они же убьют друг друга, — выдохнул я, пытаясь рассмотреть хоть что-то в кружащемся сизом мареве, тенях и огненных всполохах. — Можешь остановить их? Нет, сказала Честь. Следовать Пути или сойти с него — таков выбор живых. Плита под ногами внезапно треснула, трещина стремительно разрослась, побежала глубже, ветвясь и ширясь. Камень под ногами крошился так же, как прежде колонны — воля Минана вновь собирала песок и осколки в неумолимый яростный вихрь; теперь он был окрашен багряно-черным. На короткое мгновение я увидел Соласа; его рука, сжимавшая кинжал, была вся в крови, у ног одна за другой, оживая, поднимались тени, выползали из трещин в плитах, стекались к нему бесформенными чернильными кляксами. Места для маневра оставалось все меньше. Я торопливо отступил назад, и еще дальше, к самому краю плавучего острова, завертел головой в наивной надежде найти хоть что-то относительно целое. Дух защищал меня от магии и случайных атак, но я плохо представлял, как можно выжить, упав в пропасть, у которой нет дна. Прыгай, велела Честь. — Что?! — я на всякий случай бросил еще один взгляд в пустоту, и не увидел даже ненавистных каменных ступеней. — Я не… Тогда в центре площади взорвалось солнце. Время замерло, забыв сделать вдох. Свет родился первым, беспощадно прошел насквозь, ослепляя, выжигая глаза. Наверное, не закрывай меня Честь, я не смог бы пережить этот удар; ни одна броня не спасла бы от такого. В ушах нарастал гул, тревожный и угрожающий; я вскинул голову, глядя, как кругом растекается от невидимой точки взрыва волна несмиримого, гибельного огня, и после нее не остается ничего, совсем ничего, и даже песчаное крошево бури белеет и исчезает, растворяясь в этом жаре, даже воздух горит, не позволяя вдохнуть. За мгновение до того, как волна коснулась меня, я развернулся и прыгнул в пропасть. Ветер ударил в грудь, заглушая крик; я падал, падал, падал, не видя перед собой ничего, кроме бесконечной серости, бесконечной пустоты, бесконечного… По плечу скользнуло каменное крыло, наклонилось, твердое и надежное, слегка подалось вверх, принимая и подталкивая. Охнув от неожиданности, я скатился по нему вниз, лишь чудом не свернув себе шею, и, не успев сгруппироваться, совершенно неизящно растянулся на спине рядом с призывно мерцающим лириумным штурвалом самой лучшей на свете магической лодки. Танцующее рыжее пламя сбежало с бортов, мягко согрело пальцы. — Спасибо, — беззвучно выдохнул я. — Спасибо… Его смех прозвенел заливистой птичьей трелью. Я потратил еще пару мгновений на то, чтобы проморгаться, и сделал осторожный вдох, пытаясь понять, сломаны ли ребра. Ощущения были, как порой говорил мастер Ганс, средней побитости, но, казалось, я все еще отделался довольно легко; будь то заслуга Чести или защитных амулетов, навешанных на меня оружейниками Бастиона. Или невероятной удачи, дарованной мне всеми божественными покровителями великих авантюристов. Стиснув зубы, я ухватился за штурвал, заставляя себя подняться на ноги. Запрокинул голову, вглядываясь в медленно расползающуюся над нами мглу. Мгла скалилась черным шестиглазым зверем, прорывалась сверкающими всполохами. Корабль, держась от нее на безопасном расстоянии, начал понемногу набирать высоту. Серебряная дымка снялась с моей брони, устроилась на ростре, меж огненных галльих рогов. Я ждал, что Честь вернется в свой привычный облик, но, видимо, ее силы тоже были на исходе — она все еще была рядом, но от привычного гулкого колокола ее присутствия осталось лишь зыбкое эхо. Как помочь духам, я не знал, и мог только надеяться, что Тень исцелит ее так же, как время исцеляет людей. Корабль тряхнуло, как от сильного порыва ветра; видимо, какие-то чары добрались и сюда. Я бросил быстрый взгляд за борт, но каменные крылья уже выправились, рыжий огонь на их оперении горел ровно и сильно. Небольно обжег пальцы: не отвлекайся, смотри! Мглистое облако, бывшее когда-то плавучим островом великой библиотеки, распалось рваными лохмотьями. Смертоносные чары выжрали почти все, остались лишь несколько повисших прямо в воздухе небольших обломков колонн и мозаичных плит. И два чудовищных зверя, сцепившихся в последней схватке. Одного я помнил — черного волка, с шестью глазами, горящими алым. Его шкура из живой тьмы теперь вся пропиталась кровью; кровь капала из разодранной пасти, стекала по клыкам. Твердь возникала у него под лапами прямо из пустоты и тут же исчезала вновь. Второй зверь издали был похож на небольшого дракона или виверну с двумя парами крыльев. Он весь был покрыт чешуей; каждая чешуйка, будто щит, был отлита из стали. Из щелей меж ними пробивался свет, белое золото, словно внутри не было плоти, лишь живое солнце. Минан — Солас до сих пор называл его другом. Он тоже был ранен, второй зверь; на его правом боку и плече почти не осталось чешуи, и свет вытекал из прорехи, как вода из пробитого кувшина. Но даже я все еще слышал гневный рокот внутри, ненасытившуюся месть, неисполненный приговор — и если я хоть что-то понял про Путь Солнца, это значило, что Минан будет сражаться до последнего вздоха. Мне показалось, что за его спиной мелькнул серебряно-зеркальный всполох. Они сцепились вновь; по загривкам потекло пламя, Волк отскочил, оскалился коротко и зло. Обрывки мглы рядом с ним потянулись друг к другу, соткались в два неровных изогнутых копья. Воздух дрожал, тек, искажаясь от разлитой повсюду магии и крови. Что-то вспыхнуло ярко, взвизгнуло, будто сорвалась струна. Зверь из стали и света метнулся вперед, уклоняясь от первого копья. Второе пробило оба его правых крыла, глубоко вошло в незащищенный раненый бок. Зверь яростно взрыкнул, дернулся в прыжке, в последний момент не сумев дотянуться до плавающего неподалеку каменного обломка — и, беспомощно кувыркнувшись, недвижимый рухнул вниз, в бесконечно-серую пустую бездну. Я вцепился в борт так, что побелели костяшки пальцев. В этом мире полу-Тени не было ветра, но что-то все равно пережало грудь, мешая дышать. Я больше не слышал ни шепота, ни шелеста, ни крика, ни даже стука собственного сердца — одну лишь только оглушительную тишину. Не видел ничего, кроме падающего тела; так, наверное, сгорало последнее солнце. — Пожалуйста, — выдохнул я беззвучно; голос сорвался. — Помоги ему, пожалуйста, мы должны… Держись, шепнул огонь. Корабль замер на мгновение и раскаленной звездой ринулся вниз. Ростр вспыхнул пронзительно и ярко, пламя облетало с него рыжими лепестками. Я ухватился за штурвал обеими руками, отчаянно стараясь не вывалиться за борт. Мы неслись все быстрее, набирая скорость, обгоняя, кажется, само время; все ближе и ближе. В висках опасно застучало, и я упрямо стиснул зубы, сморгнул подступающую темноту — проклятье, нет, я должен был видеть, должен был… Корабль дернулся, как вздохнул, заложил резкий крен — тело зверя безжизненно ударилось о каменное крыло и тяжело скатилось на палубу. Я закрыл глаза и сполз, где стоял, прислонившись спиной к теплому камню и почти не чувствуя собственных пальцев. Шепот древних молчал.