Все совпадения случайны

— Как ему помочь? — негромко спросил я. Пустота не ответила. Огромный зверь неподвижно лежал у левого борта, неестественно вывернув раненое крыло. Глаза его были закрыты, и лишь веки едва заметно подрагивали, как у чутко дремлющего пса. Из-под стальной чешуи, там, где прорехи были особенно велики, продолжал сочиться свет — он вытекал из него, как из разорванных вен вытекает кровь. Я не знал, сколько у Минана еще осталось того света. Соласово копье торчало из его бока уродливым черным шипом. Я пытался вытащить его несколько раз, но безуспешно; мои руки попросту проходили сквозь ожившую тьму, не задевая ее. Целебное зелье — я пролил немного на раны зверя, не особо надеясь на успех — стекло на палубу и впиталось в камень. Чем бы ни была эта магия, наверное, она откликалась лишь себе подобной. Я все еще чувствовал в груди солнце — горячую искру, неизменно пробуждавшуюся рядом с его первым жрецом — но этой искры не хватало, чтобы вновь разжечь пламя. Минан был жив, но его время неумолимо истекало. Я тяжело вздохнул и положил ладонь на теплый борт. — Сможешь отправить нас обратно в Глубокую Тень? Рыжий огонь коротко ужалил пальцы. — Понимаю, но… — я безнадежно мотнул головой, бросил еще один взгляд на неподвижного зверя. — Солас говорил, что там нет времени, нет Завесы. Может быть, солнце поможет нам, как в прошлый раз? Корабль не ответил. Честь молчала тоже, невесомым серебристым мерцанием окутав ростр. То ли у нее уже не осталось сил говорить, то ли ей было все равно. Духи всегда существовали в черно-белых категориях своей добродетели, и едва воспринимали мир вне нее. Наверное, Минан, принявший на себя обязательства мести, должен был убить предателя или погибнуть в битве; все прочее не имело значения. Злость неожиданно поднялась внутри, колючая и назойливая, как оса. Я стиснул зубы, шагнул вперед и, перехватив лириумный штурвал, уронил корабль в левый крен. К демонам все это дерьмо. Надо было разворачиваться. Как отыскать в сером мареве ту самую брешь и Глубокую Тень, я не имел ни малейшего представления, но продолжать этот бесцельный полет не имело смысла. К тому же, я не хотел надолго оставлять Соласа — древний бог или нет, его силы тоже были на исходе, и ему могла пригодиться помощь. Мгновением позже до меня дошло, что хвататься голыми руками за кусок лириума, наверное, было не самой хорошей идеей. По палубе прокатилась легкая дрожь, будто смешок. Штурвал сам собой вывернулся у меня из рук; корабль выправил крен и слегка задрал нос, начиная неторопливо набирать высоту. Каменные крылья дважды поднялись и опустились, едва заметно корректируя курс, и тут я, наконец, додумался задрать голову. И увидел его тоже — впереди и над нами — серебряно-зеркальный всполох элувиана. — И куда он нас выведет? — осторожно поинтересовался я. — В начало, — отозвался рыжий огонь. Элувиан, едва заметно вращаясь, одиноко висел в пустоте. Или падал — без каких-либо ориентиров, вроде линии горизонта, я уже не разбирал, где верх и где низ. Рядом с ним не было ни клочка земли — то ли Тень сама выплюнула его сюда за ненадобностью, то ли сорвавшаяся с цепи магия элвен попросту выжрала в Пути Знаний все, до чего смогла дотянуться, и лишь древнее зеркало оказалось ей не по зубам. Я склонялся ко второму варианту; разрушить элувиан было делом непростым, по крайней мере, в моем времени. На простой деревянной раме были вырезаны очертания цветов и листвы, изогнутых ветвей и тонких молодых побегов. Когда мы подошли ближе, они налились зеленью, развернулись, оживая, робко потянулись навстречу. Один лепесток оторвался от стебля и, неспешно кружась, слетел прямо на палубу — не удержавшись, я наклонился и поднял его; на ощупь он был точь-в-точь, как настоящий. Корабль по-птичьи прижал крылья к бортам и стремительно прошел сквозь серебристую гладь. Светло-серое марево великой библиотеки растаяло, уступая мир горящему рассвету. Мы мягко опустились на цветущий луг, в нескольких десятках шагов от искусно изваянных прозрачных статуй двух элвен. Здесь все было другим. Слишком пронзительным. Слишком острым. Слишком живым. Я тяжело оперся обеими руками о борт; набрал полную грудь воздуха — выдохнул, судорожно вдохнул снова. Голову повело, как после легкого вина. Все вокруг цвело жизнью, бесцеремонной и беспечной, заполнившей каждую тень и каждый блик. Запахи смешались в единую бурлящую реку; свежесть дождя и грозовой раскат, пряная нота летних трав, морской бриз и вечерний тон. Я вдыхал их, захлебываясь, жадно, и каждый вдох отзывался внутри чем-то новым, чем-то равно знакомым и неизвестным, памятью первого рождения и первой любви, отчаянно-прекрасным мгновением, которое никогда больше не повторится. Корабль отвел одно крыло, распластал его по земле — иди. Ладно. Я осторожно шагнул вперед, с трудом смаргивая танцующие переливы света. Под веками горело — не то от пьянящей вседозволенности, не то от невозможности увидеть все, понять все, как, наверное, поняли бы духи или элвен. Радуга растекалась под кожей, светилась изнутри, обращала кости медовой смолой. Хмельной мед пел в венах о каждом живом существе, о каждом, кому еще лишь суждено родиться. Смертный, я не чувствовал в себе смерти. Мир проливался мне в ладони, когда я сходил по каменному крылу, когда шел вперед, шаг за шагом, сквозь травяной шелк, сквозь звенящие ручьи времени. Из белых бутонов рождались танцующие ветры и стремительные лавины. Я знал, что из пролившихся капель крови сложится звериный оскал и шесть волчьих глаз, но все это было — будет потом — в другом мире, в другом… Под сапогами плеснулась вода. — Славься… старший. Вздрогнув от неожиданности, я поднял голову. Они были похожи как сестры — две эльфийки, выточенные неизвестным мастером из прозрачного горного льда. Одна лежала на земле, пронзенная копьем; ее красивое лицо застыло, искаженное в предсмертной агонии, волосы инеевыми нитями разметались по земле и сплелись с травами. Другая склонилась над ней, упав на одно колено. Ее рука сжимала копье, раскаленно-тонкий луч, пылавший жаром всех звезд. На мгновение мне показалось, что этот луч прошел дальше, сквозь землю и камень, и дальше, сквозь материю и время, и еще дальше. Там, в самом конце — или самом начале — уже не было ничего, кроме света; света, перетекавшего в тьму, перетекавшую в свет. Наконечник копья, горячая тонкая игла, едва-едва коснулся их, и тут же истаял. Теперь я увидел, где ошибся — и содрогнулся, с трудом заставив себя не двигаться. Лицо второй эльфийки не было полностью прозрачным. Лед стекал на ее виски, пожирал ее, как скверна пожирает плоть, расползался по коже белесыми пятнами. Покрытые изморозью тонкие губы едва заметно шевельнулись, выдыхая. — Недостаточно, — прошептала она. — Даже этого… недостаточно. Помедлив, я опустился рядом на колени, бездумно зачерпнул ладонью воду. Она неустанно струилась из раны, куда вошло копье, чистая и прохладная, и вязкая, как мед или смола. — Недостаточно? — осторожно повторил я. Я думал о крови, и на вкус она была как кровь. — Мы думали, — прерывисто шепнула эльфийка, — если никто не сможет сорвать Завесу… наш мир все равно обречен. Мы думали, воды творения… могли бы создать… начать все заново. Лед спустился ниже по ее лицу, седыми нитями вычертил вены на тонкой шее. — Я ношу знаки Андруил, я знала, как воззвать… Закон запрещает слугам, но… только один раз… чтобы не… не уходить напрасно. Мы думали, наша жертва… откроет путь, но… зеркала остались мертвы. Не вижу… ты еще здесь, старший? — Да, — сказал я. — Да, я здесь. — Проведи… меня… Птичье крыло серебряной дымкой скользнуло по моему плечу, холодным северным ветром коснулось затылка. Я склонил голову, вслушиваясь в чистую песнь колоколов, в древние таинства, принадлежавшие чужому миру. Для каждого Пути были написаны правильные слова; и были слова, чтобы начинать жизнь и чтобы отпускать в смерть. Путь открыт тебе — стрела, пущенная в цель, лук, не знающий промаха, лес, одаряющий стаю. — Ступай по следу, — тихо сказал я. — Твой удар был верен и тверд, жертва принесена и принята. Ступай, верная, Охотница ждет тебя. Когда я замолчал, ветер продолжил петь. Две ледяных статуи неотрывно смотрели друг на друга, ловя угасающую искру — последний взгляд, всю вечность смертной надежды. Из-под копья, выкованного из живого звездного огня, бил звенящий родник. В Песне Света говорилось, что когда-то Создатель сотворил из вод Тени весь наш мир; в этот миг мне очень хотелось ей поверить. Помедлив мгновение, я зачерпнул в ладони пахнущую медом и кровью воду, поднялся на ноги и пошел обратно к кораблю.

***

Зверь молча следил за мной взглядом. Мглистая дрянь, пробившая его крылья, растворилась сама собой, словно не вынесла разлитой в воздухе жизни. Как я и надеялся, местная магия заживляла раны, густой смолой медленно растекалась по изувеченному боку и плечу. Смола твердела и обращалась стальной чешуей, нарастая там, где были рваные прорехи. Я не был уверен, что сделал все правильно, но спросить было не у кого — Честь еще не вернулась на корабль, а дух авантюризма отвечал лишь редкими всполохами рыжего огня. В итоге я сдался перед неизбежным, сел напротив, прислонившись спиной к борту, и начал пересказывать свои приключения с того момента, как оставил Бастион. Было ли Минану до них хоть какое-то дело, я не знал — все это время он не делал попыток ни подняться, ни заговорить, только подобрал лапы и все еще немного неловко сложил пострадавшую пару крыльев. Взгляд его был нечитаемым. До нынешнего момента я добрался лишь спустя добрый час, выдохся, перевел дыхание и махом выхлебал свою предпоследнюю оставшуюся флягу с целебным зельем. Удивительно, но никакого голода я не чувствовал — то ли об этом тоже позаботилась неведомая магия элвен, то ли от всех последних переживаний у меня свернулся желудок. — В общем, — я убрал флягу, вздохнул, — все совпадения случайны. Как ты нас нашел? Зверь неторопливо поднялся на лапы. Вблизи он казался еще массивнее; удивительно, как корабль не опрокинулся под его весом. — Ты позвал солнце, — негромко сказал он, отворачиваясь. Одним стремительным прыжком он перемахнул борт, мягко ступил на землю. От его лап по лугу кругами разошлись волны, обращаясь невесомой рябью, травы запели мелодичнее и громче. Я в некоторой оторопи посмотрел, как зверь идет к источнику с погибшими эльфийками, вздохнул снова и заторопился следом. Миг превращения я не застал — Минан уже в привычном мне облике опустился на одно колено перед ледяными статуями. Помедлив, не касаясь, провел ладонью над прозрачным хрупким плечом, и лед потек, истаивая под его взглядом. Я молчал, остановившись в нескольких шагах позади, смотрел, как застывшие тела эльфиек обращаются водой, как вода уходит в землю. Так было правильно, так говорила Честь — но сам я мог проводить их только словом. — Наивность, рожденная отчаянием, — глухо сказал Минан. — Даже первые жрецы не смогли вернуть воды творения в мир. Один возрожденный клочок земли… стоил ли он этой жертвы?.. Он поднялся на ноги, повернулся — как и прежде, стремительный и легкий, как поющая светом сталь, словно и не было ни смертельных ран, ни изнурительной битвы. Я очень отчетливо представил вспыхивающий вновь в его руке солнечный клинок и поспешно отступил на пару шагов. На всякий случай. — Что? — Минан поймал мой взгляд, нахмурился на мгновение, потом устало качнул головой. — Успокойся. Я должен тебе жизнь. — А, — осторожно сказал я. — Насчет этого. Если бы не корабль… — Он помог только потому, что ты попросил его. Я проглотил чуть было не сорвавшееся с языка очевидное возражение и промолчал. Если Минан не был настроен устраивать очередную дуэль за честь эванурис, это было просто замечательно. Не стоило отвлекать его от этого мудрого решения. О причинах я мог подумать как-нибудь потом и без свидетелей. Минан все понял и так, хмыкнул сухо. — Духи следуют лишь за искренним намерением, итог для них неважен. Поэтому даже в твоем времени их так тянет к людям. Ваша жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на сомнения. Азарт, ярость, любовь; все, что мы переживаем тысячи лет, вы сжигаете за годы, за часы. Таков ваш огонь, смертный Юджин, последний миг падающей звезды. — Здорово, — не очень уверенно сказал я. Наверное, это объясняло, почему та же Честь вдруг решила взять меня под свое серебристо-синее крыло. Тем не менее, мысль о том, что духи будут слетаться ко мне, как ночные мотыльки к городским фонарям, вызывала больше опасений, чем радости. — И что нам делать теперь? Минан в ответ лишь неопределенно пожал плечами. Запрокинул голову и, чуть сощурившись, посмотрел на медленно вращающийся в небе элувиан. Зыбкая поверхность того все еще переливалась текучей радугой, солнечная лазурь сменялась на лиловый оттиск грозы и вновь растворялась в светлом мареве. Мы могли бы вновь поднять корабль и вернуться в великую библиотеку тем же путем. Или нет?.. — Та из элвен, служившая Андруил, — неуверенно начал я. — Она сказала, что зеркала остались мертвы. Так было и в Бастионе, все пути были опечатаны после падения Завесы. Получается, Солас… намеренно открыл его? Для нас? Минан, помедлив, молча кивнул. Я решил, что промолчать в ответ будет очень благоразумным решением. Копье Андруил, звездный луч, прошивший явь и Тень, мягко мерцало, наискось войдя в землю. Родник все еще бил из-под его острия, но слабее прежнего; видимо, Завеса смыкалась вновь, торопливо латала прорехи. Воздух рядом едва заметно дрожал — не то от невесомого жара, не то от разливающейся рядом силы. Минан протянул к нему руку, шевельнул пальцами, будто перебирая невидимые струны, будто пытаясь дотянуться до… Мир вздохнул и замер на мгновение. В висках неприятно потянуло, но давящее ощущение тут же прошло, магия мягко разжала тиски. — Он жив, — спокойно сказал Минан. — И он придет. Подождем немного, мастер Юджин. Не дожидаясь моего ответа, он опустился на землю, лег, беззаботно вытянувшись во весь рост и подложив под голову руку. Прикрыл глаза; как щенка, погладил подкатившийся ближе и ткнувшийся в его ладонь небольшой мшистый валун. Сейчас, без искусно зачарованной брони, вдали от древних стен Бастиона, его можно было бы принять за одного из долийских кочевников. Травы склонились к его лицу, напевая, нашептывая что-то на неизвестном мне языке. Я сел рядом. — Многие успели спастись? — вопрос вырвался сам собой. — Тогда, из Арлатана? — Меньше, чем мне бы хотелось. Голос Минана был слишком ровным, и я не рискнул уточнять. Спросил другое: — А Халейр?.. — Жив. Был жив, когда я покинул Бастион вновь. Его раны тяжелы, и магия, что он призвал, не проходит даром даже для первых жрецов… но я очень удивлюсь, если этот упрямый ублюдок сдастся без боя. Я вспомнил, о чем он говорил, гнетущую, кричащую мглу Страха и Обмана, обглодавших Арлатан, как собака обгладывает кости. Когда-то эванурис посадили их на цепь, сковали их разрушение собственной волей, собственной силой, но… такая магия тоже не могла не оставить свой след. — Солас говорил, что эванурис начали искажать мир. Это правда? — Правда. Такого ответа я как-то не ждал и даже замолчал от удивления. Не то чтобы Солас когда-либо мне лгал, но… — Но не вся правда, — негромко сказал Минан, не открывая глаз. — Все началось с войны. Я вспомнил: шепот Глубокой Тени, время и пространство, смешавшиеся воедино. Раскаленные рвущимся временем клинки, знамена эванурис — поющие алой доблестью стяги. Гибель, и страх, и боль, и замкнутая на крови верность. Все началось с войны. — Эванурис были лучшими из нас; разве иных избрали бы вести Народ? Но началась война, и мы терпели поражение. Шепот древних элвен отозвался эхом изнутри, поднялся к глотке: злой, отчаявшийся, согласный на все. — Путь Солнца открывался тем, кто защищал других. Но мы терпели поражение, и Эльгарнан, мой друг и господин, принял в себя ярость и гнев своего Народа. И следом за ним наставник мудрых Диртамен, призвавший Страх и Обман, и проводник-искатель Фалон’Дин, обернувшийся моровой смертью, и Андруил-Охотница, исказившая суть сострадания, и Джун, и Силейз. Каждый из Народа принес свою жертву ради победы, но их жертва была страшнее всего. — Но потом, — тихо сказал я, — разве вы не могли… остановить их? — Потом? Потом были годы мирной жизни. Столетия процветания. Тысячи лет — пока не стало слишком поздно. Искажение не наступает мгновенно. Я помнил, каким был мой друг и господин; я разделил с ним Путь, и я верил ему — как верил каждый из нас. К тому же, оставалась Митал. Ее не коснулась война, таков был уговор. Эванурис знали, что рано или поздно даже их воля не устоит. Но у них была Митал, воплощенное мерило справедливости, и ее словам подчинялись все. Мы все надеялись, этого будет достаточно. Но искажение уже нельзя было остановить, подумал я. Сны и явь, одно отражает другое. Страх приходит в мир, и люди боятся. Люди боятся, и страх растет. В мире, едином с Тенью, эванурис, воплотившие собой идею и намерение, стали от них неотделимы. Солас говорил о жестокости, но едва ли та жестокость была осознанной. Они не могли остановиться, не более, чем море может остановить прибой. — Если бы ты оказался там, — осторожно сказал я, — в моем времени. Что бы ты сделал? Минан бросил на меня короткий взгляд. — Не думаю, что доживу до твоего времени. — И все же, если предположить. Чисто теоретически. Думаешь, Солас поступает правильно? — Его цель искренна, но в нем много отчаяния… слишком много даже для элвен. Твой мир чужд ему — не у кого спросить совета, не с кем разделить гнев. Он действует слишком поспешно. Совершает ошибки — не по глупости, по незнанию. Одна уже стоила ему сферы и силы. Но тот, кто ведет войну, не разведав местность, всегда терпит поражение. — Ты мог бы остановить его, — тихо сказал я. — Эта война… в ней нет необходимости. Минан неопределенно покачал головой. Мужественность, вспомнил я и не отступился. — После пробуждения Солас провел в нашем мире всего пару лет — у тебя были бы тысячелетия. Я не верю, что за столько времени ты не придумал бы лучшего решения. Мы могли бы сотрудничать, а не враждовать. И Солас… люди для него ничего не значат, но он выслушал бы того, кого до сих пор считает другом. — Думаешь, мне есть дело до того, что случится со смертными? — Нет, — вздохнул я. — Конечно, нет. Но если бы ты прожил со смертными тысячи лет… может быть, и у падающих звезд нашлось бы что-нибудь хорошее?