Все совпадения случайны

Он пришел, когда битва казалась уже проигранной. Солнечный луч ворвался в мир, стремительный и острый, золотой иглой сшивая пространство. Земля вздрогнула, запылала под ногами — раскаленный свет пролился с неба, словно кровь из раскрытой раны, выжигая на своем пути каждую тень, каждый вражеский клинок. Свет прошел сквозь элвен, задыхавшихся в жерновах немой бездны, разделяя с ними волю и силу, право жизни. Вспыхнуло — ярко, горячо — солнечные блики потянулись друг к другу, слились воедино в пылающий белым золотом ком силы. Мгновением позже тот дрогнул, распался, преобразившись в высокого худощавого эльфа. На него было больно смотреть. И невозможно было отвести глаз; взгляды всех были прикованы к нему, когда он шел по рядам войск элвен — солнечный дух, пылающий в груди небесный огонь, безупречно прекрасный в своем могуществе. Он был обещанием защиты и присягой верности, изначальным словом и последней волей своего Народа — и как не было земли без солнца, так не было и Народа без Эльгарнана. Он был всегда и везде — стремительный смех, рука, поднимающая с колен, светлый оттиск на изнанке Тени. По правую руку от него скользила Митал, крылатая истина справедливости; ярко, так пронзительно ярко горела заря в ее волосах. Духи победы спускались к нему и белым золотом текли с его плеч, и с ними Энасалин, торжествующее знамя первого дня, и Гиланвен, указующая верный путь. Он пришел к Народу, потому что был нужен им в час отчаяния и во все последующие и предыдущие времена — и Народ последовал за ним так же, как земля всегда следует за солнцем. Он обещал им победу в войне, и все знали, что истина и слово его нерушимы. Ради этого он сжег небо и землю, и себя самого. — И свой народ, — пробормотал я, невольно жмурясь. Видения прошлого, поднявшиеся, как ил со дна, под вновь проснувшийся шепот, все еще стояли у меня перед глазами. Пролившиеся воды творения почти что содрали с местного междумирья защитную кожуру Завесы, и мне казалось, что с каждым новым вдохом грудная клетка раздается вдоль и вширь, впуская в себя память, шелест и свет. Помня о том, что случилось в Глубокой Тени, я старался на всякий случай думать исключительно о хорошем, но, конечно, у древних жрецов было свое мнение на этот счет. Я повернул голову, посмотрел на Минана. Тот по-прежнему лежал на спине, подложив под голову руку и прикрыв глаза. Лицо его было спокойным, как у спящего, но что-то мне подсказывало, что недавние видения пришли ко мне не просто так. — Будь у тебя возможность, ты помог бы ему? — негромко спросил я. — Эльгарнану. — Да. Я не предам его. Как и других эванурис. Мы должны им слишком много, и я, и Народ. Таков Путь Солнца — нельзя быть верным наполовину. Впрочем, я не жду, что смертный это поймет. Я едва не ответил, что тот же Солас, которого подобная благодарность явно не терзала, не был ни смертным, ни тем более глупцом, но вовремя прикусил язык. Не то чтобы я всерьез рассчитывал переспорить или переубедить первого жреца Эльгарнана, конечно. Я увидел лишь мгновения старых времен — он помнил их все. И все же… — К моему времени эванурис проведут в заточении тысячи лет, — сказал я. — Даже если Тень или магия элвен сохранят им разум, они все равно будут ненавидеть все живое. Думаешь, освободить их было бы хорошей идеей? — Думаю, мы по-разному понимаем смысл слова «освободить». Я открыл было рот, но задать вопрос не успел — Минан вдруг неуловимо напрягся и одним слитно-скользящим движением поднялся на ноги, шагнул ближе. Он стоял безоружным и без своей боевой брони, но воздух у его рук дрогнул и зарябил, предчувствуя силу чар, и на предплечьях и груди, где ее не закрывала рубаха, едва заметно проявились очертания стальной звериной чешуи. На другом краю луга замерцал элувиан. Я впервые увидел, как это выглядит со стороны — как разбегается в разные стороны рябь на зеркальной поверхности, как рябь обращается лиловыми волнами, закручивающимися в тугой водоворот. Тень затянула узел, на неуловимое мгновение сшивая два мира правом прохода. Из элувиана вышел Солас. Гортань обожгло изнутри сухим гневным шепотом, неисполненной клятвой мести; я сглотнул, бросил взгляд на Минана. Тот все еще не двигался, спокойный внешне, словно и не было между ними недавней смертельной битвы. Руки его оставались пусты — право первого удара теперь принадлежало другому. Солас подошел ближе, остановился в десяти шагах. Лицо его было непривычно бледным, от правой скулы до ключицы кожу исчертили набухшие мелкие шрамы — видимо, песчаные иглы все-таки пробили щит. Почерневший нагрудник брони был погнут, защитные руны все выцвели и поблекли, на обоих наплечниках остались бурые следы. Поступь Соласа по-прежнему была ровной, но из нее исчезла знакомая легкость, словно каждый шаг давался ему с трудом. В наступившей звенящей тишине я не выдержал первым, сдернул с пояса последнюю флягу с целебным зельем, торопливо подошел ближе, молча протянул ему. Помедлив, Солас принял — аккуратно, левой рукой; правая вся была в крови, он старался держать ее за спиной. Тот его кинжал, подумал я. — Спасибо, — негромко сказал Солас. Он сделал несколько осторожных глотков и опустил флягу. Посмотрел на неподвижного Минана. — Куда бы ни вели наши пути, я не хотел бы… — он прервался на миг, устало прикрыл глаза. Добавил тихо: — Я рад, что ты жив. Минан не шевельнулся. — Между тобой и мной больше нет долгов, — ровно ответил он. — Но гнев Народа требует твоей смерти, его не насытить одной битвой. Сражайся или уходи, Солас. Еще немного, и я не смогу удержать его. — Я прошу лишь несколько минут. Последнее желание приговоренного, если хочешь. — Меня нет в твоем будущем, верно? — вдруг спокойно спросил Минан. Солас, помедлив, покачал головой. Несколько долгих мгновений они молчали. Мир цвел вокруг, всесильный, безмятежный и отчаянно живой, жадно глотая последние капли вод творения. Я до сих пор чувствовал на губах их вкус — мед и кровь, светлое обещание завтрашнего дня. Тень касалась яви извне прозрачными пальцами, пела в каждом бутоне, в каждой капле росы тысячами отраженных голосов. Здесь, на этом крошечном клочке земли, было пробуждение и начало, и я вдруг подумал, что, может быть, так когда-то начинался и наш мир, земная твердь, поднявшаяся к солнцу из туманных вод. Может, Создатель, духи или сама Тень пробудили его ото сна, предложив вместо вечного забвения нечто иное, то, что стоило всех будущих трудов, лишений, ошибок? Чем был этот мир для древних элвен? Здесь и сейчас стал ли этот поющий свет жизни для них надеждой или скорбной памятью об утрате?.. — Уходи, — наконец, тихо сказал Минан. Солас молча кивнул ему и, протянув руку, легко сжал мое плечо. В другой его руке, той, что была перемазана кровью, горячим золотом силы горел кристалл — временной артефакт из заброшенной тевинтерской крепости. — Ой, нет, — торопливо выдохнул я. — Нет, подожди, я же не успел еще… Голоса вскрикнули разнобойным хором, рванулись прочь из груди, разламывая ребра — песнь Тени и шепот древних жрецов, холодно-ироничный смех Силеи, звенящие надрывным эхом слова, обещания, клятвы, угрозы, мольбы, серебряный колокол и трель горных ручьев. Я выдохнул их вместе с кашлем, судорожно потянулся к собственному горлу — казалось, там, прямо поперек гортани раскрылась огромная рана, и голоса выплескивались наружу вместе с кровью. Солас перехватил мое запястье, как тогда, в Глубокой Тени. Развернулся; теперь он стоял прямо напротив, резко очерченный силуэт в беснующейся мешанине красок. Цвета заливали глаза — багряным гневом, сияющей лазурью свободы, рыжими отблесками удачи. Я чувствовал их на вкус, чувствовал, как каждый из них проливается в желудок, как густеет и забивает глотку, не позволяя сделать вдох. — Сейчас станет легче, — негромко сказал Солас. — Держись. — Не, — с усилием выдохнул я, пытаясь перекричать нарастающий грохот в ушах. — Не успел… — Держись. Мир съежился, смялся вокруг нас, как угодивший в камин клочок бумаги. Время пожирало его, жадно объедало с краев, оставляя лишь обугленный огрызок. Мне показалось, будто где-то сверху мелькнуло серебряное зеркало элувиана — словно оно оказалось не по зубам даже вековому голоду Тени. Мелькнуло и исчезло каменное крыло; взамен него нагромоздились новые, каменные, деревянные, сотканные из кожи и ткани — ростр все еще украшали галльи рога, но по бортам больше не скользило ожившее пламя. Серебряный взмах прощально коснулся лица и истаял, затерявшись в туманном мареве. — Юджин? — Спросить, — отчаянно выдохнул я, пытаясь донести до него самую главную мысль. — Столько еще… не успел… Временной кристалл в руке Соласа пылал огнем, словно маленькое солнце, исходящий от него жар мог плавить сталь. Я не знал, как Солас вообще удерживал его голой ладонью — казалось, еще немного, и сам артефакт не выдержит этой извергающейся силы. Наверное, тогда водоворот веков замрет, и мы попросту застрянем когда-нибудь в древнем Тевинтере. Или в Священных Походах; еще неизвестно, что хуже… Вдруг хватка Соласа на моем запястье ослабла. Я с трудом сморгнул налипшую темноту; веки казались тяжелыми и неподъемными, как каменные жернова. Вдохнул — воздух пах утренним дождем. Вокруг спокойно шелестел лес. Самый обычный лес — с ветки вспорхнула потревоженная птица, раскачав тонкую ветку, вдалеке недовольно закаркали вороны. В просветах меж кронами виднелось небо, серо-синее, укутанное редкими облаками — ни следа магических крылатых лодок или раскрывшихся лиловым брешей в самую настоящую Глубокую Тень. Трава под сапогами была густой и мокрой после дождя, и в ее стеблях не путались ни сверкающие виспы, ни любопытные духи. Еще вокруг стояли эльфы. Их было около десятка, все в темно-серых походных плащах и легкой броне, слишком похожей на ту, что ковали древние мастера Элвенана. Один торопливо шагнул ближе, поддержал пошатнувшегося Соласа и осторожно вынул осколки кристалла из его окровавленной ладони. От неловкого движения с его головы упал капюшон, и я почти сразу узнал валласлин из рассказов Чести, ветвистый узор древа Митал. — Мы уже готовились выступать, — негромко сказал эльф. — Тебя не было более трех дней. Что-то случилось? — В крепости была ловушка, — Солас тяжело распрямился, с благодарным кивком принимая поданную ему флягу. — К счастью, артефакт оказался в рабочем состоянии. — Значит… у тебя получилось? Солас коротко кивнул. Это словно сорвало покров напряженного ожидания; эльфы с явным облегчением поворачивались друг к другу, вполголоса обменивались торопливыми фразами. Я разобрал лишь отдельные слова: Волк, Завеса, надежда. Посмотрел на того, кто говорил с Соласом — тот глубоко вдохнул, на мгновенье прикрыл глаза, словно тяжесть многих веков разом отпустила его. И почти сразу же едва заметно вздрогнул, стремительно повернул голову, посмотрел на меня. Взгляд его неуловимо изменился, стал недоверчивым и пронзительно-острым. — В его крови горит солнце, Солас. — Я знаю. Не беспокойся об этом. — Не беспокоиться? — он нахмурился, шагнул ближе. — На нем гербовая броня Солнечной Гвардии. Но никто не слышал о жрецах Эльгарнана уже более тысячи лет. Кто этот человек? — Юджин, — осторожно сообщил я. — К вашим услугам. — Он помог мне, Абелас, — негромко сказал Солас. Эльф — Абелас — сощурившись, повел раскрытой рукой в воздухе, и под ладонью его вспыхнул и заметался золотой всполох. Неуверенно потянулся ко мне — и тут же, дрогнув, рассыпался невесомыми искрами. Древний шелест знакомо заскребся в висках; не обращаясь в слова, но напоминая о себе. Я наконец, вспомнил, что прежде уже встречал это имя в отчетах. Отряд Инквизитора встретился с Абеласом и его людьми, когда шел по следам армии Корифея, на задворках Арборской Глуши. Последние из народа элвен, бессмертные стражи древнего храма и Источника Митал — тогда они уступили, отошли в сторону. Из безнадежности или от отчаяния — или, возможно, узнав среди смертных чужаков того, кто владел силой не менее древней. Агенты Инквизиции пытались отыскать их потом, после того, как Корифей был повержен, но все безрезультатно. Двери древнего храма оказались наглухо опечатаны, а когда солдатам все же удалось проникнуть внутрь, они не нашли ничего, кроме пустых залов и пыльных хранилищ. Элвен исчезли без следа, скрылись, как скрывались все эти тысячелетия. Чтобы вскоре присоединиться к союзникам Ужасного Волка. — В нем горит воля эванурис, — сухо повторил Абелас. — Он знает, кто ты такой, знает наш язык, и он прошел с тобой по тайнам прошлого. Нет, Солас. Мы не можем рисковать. Только не теперь, когда мы стоим в шаге от победы. Если ты не можешь принести эту жертву, это сделаю я. Солас не ответил. Помедлив, он повернулся ко мне, сложил руки за спиной. Взгляд его был непроницаемым. Я с трудом распрямился, чувствуя, как голову все еще немного ведет после прыжков по времени. Пальцы ощутимо дрожали, так что о метательных ножах можно было забыть. К счастью, в этот раз меня хотя бы не вывернуло наизнанку — то ли дело было в магии Источника, отчасти примирившей Тень с человеческим существованием, то ли возвращаться в родной мир было просто немного легче. Но у меня все еще оставался под рукой арбалет, и с пяти шагов не попасть в цель не смог бы и упившийся до синих виспов — если бы только я успел выстрелить. В этом мире не было духов, что обратились бы щитом, как Честь в прошлом укрыла меня от магии Минана; не было живой Тени и вод творения. Болты, заряженные лириумом, пробили бы зачарованную броню — даже у того, кто так старался не называть себя богом. Если мне все равно придется умереть здесь, хотя бы одного стоило забрать с собой. Проклятье! Я знал, что этот момент настанет, и все равно оказался не готов. В великой библиотеке Энален сказал, что рано или поздно я найду ответ на его последний вопрос — и, кажется, время, отпущенное мне на раздумья, стремительно заканчивалось. — Прошу прощения, мастер Юджин, — тихо сказал Солас. — К сожалению, я вынужден нарушить наше перемирие.