Сады надежд

— Мне так лень мыться… — проговорил Эрвин, потягиваясь в гамаке — там он взял за привычку отлеживаться после тяжелых и не очень трудовых дней: — Леви, давай ты меня помоешь, — он иронично-умоляюще взглянул на парня, что сидел рядом в небольшом кресле и увлеченно читал детектив. Вроде что-то из Эдгара По. Разобрать точное название и имя автора на обложке было практически невозможно: почти вся позолоченная краска с букв оказалась безжалостно стерта временем и ещё более безжалостной способностью Эрвина обращаться со своими личными вещами. — Максимум, что могу, это ебнуть тебя шваброй по спине, — не отрываясь от книги, спокойно отозвался Леви. Он быстро лизнул подушечку указательного пальца и перевернул очередную желтую страницу, норовившую вывалиться из переплета. — Как грубо, — страдальчески болтая ногой, проговорил Эрвин. Он прекрасно понимал, что говорит глупости и специально нарывается. Просто у самого внутри ворочалось и вырывалось в виде подобных фраз абсолютно детское, эгоистичное чувство «хотения». Хотелось, чтобы Леви обратил на него внимание, поговорил о какой-нибудь ерунде, оторвал взгляд и шершавые пальцы от пыльной книги. — Зато бесплатно и от чистого сердца. Серые глаза мельком пробежались по подтянутому торсу парня — спасибо изматывающим тренировкам и спортивным диетам, из-за которых, правда, порой хотелось выйти в окно. Леви задержал взгляд на крепком влажном от пота боку, где кое-где виднелись черные полосы масла: Эрвин сегодня смазывал цепи велосипедов и, как обычно, отличился особой аккуратностью. — Кстати, классные сиськи, — буркнул в качестве то ли насмешки, то ли комплимента Леви и опять уставился в дурацкую книгу. «Лучше бы молчал», — подумал про себя Эрвин и скрестил руки на груди, непроизвольно прикрываясь. Щеки залил жгучий румянец, который оттенком мог посоревноваться со спелыми помидорами в душной теплице. Прошло уже две недели с момента того странного поцелуя. И не сказать, что у них что-то сильно поменялось в общении. Однако всё равно изматывающее, неудобное чувство напряжения парило в воздухе. И это надоедало. А ещё более изматывающим и страшным было то, что Эрвину стали сниться абсолютно непотребные сны, от которых он просыпался по ночам и бежал галопом в ванную, молясь по дороге всем известным святым и надеясь, что не разбудил мирно сопящего на соседнем диване Леви. Нет, конечно, парню, и до этого во снах приходили сексуальные образы невысоких брюнеток, подобный тип ему всегда нравился, однако раньше по середине действия у девушек никогда между ног не обнаруживался член. И Эрвину ведь никогда даже не нравились парни. Это просто не могло входить в идеальный репутационный список под названием «Нормальный». Вдруг толстая книга с громких хлопком упала на пол, отвлекая Эрвина от невеселых мыслей. Он перевел до сих пор немного мутный, задумчивый взгляд на Леви. Парень судорожно поджал острые колени к груди, тяжело задышал, шумно вдыхая ноздрями воздух. По бледному лбу катились капли пота, стекая в глубокую морщинку между бровей — прямо как малюсенькая река по взрытому по весне каналу. — Опять живот заболел? — обеспокоенно спросил Эрвин и слез с жалостливо поскрипывающего гамака. Леви молча закивал в ответ и вновь втянул носом воздух, сжимая губы в малюсенькую бескровную полоску, видимо, пытаясь сдержать болезненный стон. На глазах у Эрвина уже несколько раз происходили подобные приступы. Самый первый случился где-то недели две назад, буквально на следующий день после неудачного воровства капусты. Леви категорически отказался вызывать скорую помощь и не мог нормально объяснить, что с ним происходит, отмахиваясь фразой «это врожденное». Буйное воображение Эрвина уже десятки раз рисовало жуткие картины того, как он стоит над неподвижным телом своего друга и пытается пародировать массаж сердца — уроки, по которому он благополучно проспал. К счастью, обычно эти приступы отступали так же внезапно, как и начинались. — Может обезболивающие принести? — спросил Эрвин, заведомо зная, что это вряд ли поможет. Однако просто сидеть и наблюдать за тем, как Леви мучается было невыносимо. Будто у самого Эрвина кто-то режет низ живота невидимым ржавым ножом. Леви ожидаемо отрицательно покачал головой и скатился на бок. Благо поза скрюченного эмбриона и широкое сидение кресла позволяли. Надо хоть что-то сделать. Иначе просто невозможно. Эрвин нерешительно протянул руку к лицу парня, убирая ему волосы, которые надоедливо лезли в глаза. Правда, через секунду всё равно мягкие нити предательски скользили между пальцев и безвольно спадали вниз, скрывая под собой длинные подрагивающие ресницы. Эрвин уже собрался убрать руку, как вдруг Леви, подавшись немного вперед, потерся щекой о теплую ладонь. У него явно температура. — Леви? — мягко и зачем-то шепотом позвал Эрвин: — Давай я тебя в дом занесу. Здесь неудобно лежать. Получив в ответ только невнятное мычание, он забросил чужие руки себе на шею: — Держись так. Неуверенным, неровным шагом, держа парня на руках, как свою новоиспеченную невесту, Эрвин затащил Леви в дом. А уже укладывая на свою кровать, чуть не упал сверху, теряя равновесие. — Отпускай теперь, — командует он, а Леви вместо этого цепляется за широкие плечи сильнее и притягивает ближе. У Эрвина бешено колотится сердце, когда он чувствует чужое теплое дыхание на своей шее. — Ты меня нюхаешь? — собственный голос показался на октаву выше обычного. По телу побежала неконтролируемая волна мурашек, устремляющаяся с кожного покрова куда-то в мозг, в гипофиз. Леви ничего не ответил, спустился ниже, тщательно обнюхивая каждый сантиметр до сих пор немного липкой от пота кожи. Эрвин же прикрыл глаза, наклоняя голову в бок сильнее и зачем-то позволяя парню делать это с собой. Вдруг, пожалуй, самое чувствительное и беззащитное место на изгибе шеи, где оно уже переходит в плечо и где сейчас так бешено бьется жилка участившегося пульса, коснулся влажный кончик языка. Леви медленно провел им вдоль, устремляясь к ярко очерченной ключичной впадине. В этот момент Эрвину показалось, что он задохнется от столь странных ощущений и от этого безумного сладкого запаха, что опять, затуманивал рациональный человеческий разум, пробуждая внутри что-то незнакомое и дикое. И это что-то, утробно рычащее и скалящее острые зубы, напугало Эрвина. — Всё-всё, прекращай, — он поспешно отстранил от себя парня, пожалуй, слишком сильно оттолкнув. Леви упал навзничь на кровать, чудом не приложившись затылком об угол железного решетчатого изголовья. Он запыхался, будто пробежал марафон, а серые глаза обеспокоенно и испуганно забегали по комнате. Наконец, Леви смог сфокусироваться и удивленно уставился на Эрвина снизу вверх. — Прости, пожалуйста, — виновато произнес он, пододвигаясь на край кровати: — Я… Извини, я не хотел тебя обидеть. Похоже, приступ закончился. — Проехали, — усердно изучая картину на стене, ответил Эрвин и вытер ладонью влажные следы со своей шеи: — Щекотно немного. Это из-за приступов такое? Ты вроде говорил, что это гормональное что-то. — Да, — смотря на свои нервно сцепленные пальцы, виновато отозвался Леви: — Меня из школы исключили из-за этой «болезни». Но раньше все равно такого не было… Не так часто и сильно. — Хочешь сказать, что и учителей облизывал? — попытался пошутить Эрвин. Надо было как-то подбодрить парня, вывести произошедшую ситуацию в безобидную забавную случайность или шутку. Однако Эрвин понял, что сделал ошибку, когда серые глаза из-под длинных черных ресниц слишком ярко засверкали, словно Леви собирался расплакаться. — Можешь, пожалуйста, действительно за таблетками в магаз съездить? — резко вскакивая с кровати, хрипло произнес Леви. Он поспешно подошел к окну, будто ему сейчас стало дико интересно понаблюдать за плывущими облаками. А те, как и всегда, мирно отбрасывали густые тени на зелёное, трепещущее от ветра поле и тянулись белой шеренгой куда-то за край горизонта. — Хорошо, — ответил Эрвин и поспешно покинул дом.

*

Однако вместо того, чтобы поехать в магазин, он просто сидел на крыльце. В доме и так есть обезболивающее. Но Эрвин об этом не сказал — хотелось подыграть Леви, дать шанс прийти в себя. Из динамиков маленького серого радио, висящего у изголовья гамака, доносился женский голос, трогательно картавящий на букву р. Песня была тягучей, размеренной, с каждой новой строчкой набирала силу, а затем словно срывалась в пропасть, делая это с восторженным отчаянием. Эрвин не понимал ни слова на французском, но сердце его трепетало, вторя нотам и надрывным интонациям. А на душе становилось горько и странно тоскливо от далекого, как эти облака на летнем синем небе, предчувствия.

Non! Rien de rien… (Нет! Ни о чем…) Non! Je ne regrette rien… (Нет! Я ни о чем не сожалею…) Ni le bien qu'on m'a fait (Ни о хорошем, что у меня было,) Ni le mal tout ça m'est bien égal! (Ни о плохом. Мне все безразлично!) Non! Rien de rien… (Нет! Ни о чем…) Non! Je ne regrette rien… (Нет! Я ни о чем не сожалею…) C'est payé, balayé, oublié (За это заплачено, это уничтожено, это забыто.) Je me fous du passé! (Я обезумела от прошлого!) Avec mes souvenirs (Вместе с моими воспоминаниями) J'ai allumé le feu (Я разожгла огонь.) Mes chagrins, mes plaisirs (Мои печали, мои радости,) Je n'ai plus besoin d'eux! (Я в них больше не нуждаюсь!) Balayés les amours (Уничтожены мои страсти) Et tous leurs trémolos (Вместе с волнением в голосе,) Balayés pour toujours (Уничтожены навсегда,) Je repars à zéro… (Я начинаю с нуля…) Non! Rien de rien… (Нет! Ни о чем…) Non! Je ne regrette nen… (Нет! Я ни о чем не сожалею…) Ni le bien, qu'on m'a fait (Ни о хорошем, что у меня было,) Ni le mal, tout ça m'est bien égal! (Ни о плохом. Мне все безразлично!) Non! Rien de rien… (Нет! Ни о чем…) Non! Je ne regrette rien… (Нет! Я ни о чем не сожалею…) Car ma vie, car mes joies (Потому что моя жизнь, мои радости -) Aujourd'hui, ça commence avec toi! (Сегодня всё это начинается с тобой!)

Песня заканчивалась, утопая инструментами в звенящей тишине. Эрвин почувствовал, как по правой щеке размазывается влажная соленая дорожка. А ведь он даже не заметил этого.

*

Из-за закрытой двери спальни доносился раздраженный голос Леви. Он, похоже, с кем-то разговаривал по телефону и не догадывался о том, что Эрвин уже вернулся в дом. Копошась в холодильнике, вдруг в непрерывном потоке ругани Эрвин расслышал свое имя. Подслушивать чужие разговоры, конечно, ужасно жалко и плохо… Но было невыносимо любопытно. Парень тихонько подкрался к белой, только недавно покрашенной двери. Сквозь тонкую щелку разглядел часть комнаты и темный затылок Леви. — Ханджи, прости, я не ругаюсь, — Эрвин поморщился — опять эта Ханджи: — Просто, просто это пиздец. Я не знаю, что мне делать. И мне реально страшно, очень страшно, — голос у Леви заметно дрожал, а дыхание было рваным и слишком громким: — Я не знаю. Если у меня реально начнутся полноценные циклы, то это конец. Ты можешь как-нибудь достать блокаторы в городе? Да, я знаю, что их нельзя несовершеннолетним. Но, пожалуйста, попробуй добыть как-нибудь. Повисло молчание, только из угла комнаты доносилось тиканье часов, кажущееся оглушительным в этот момент. Леви дослушал, что на другом конце провода говорила подруга, затем недовольно цокнул языком: — Нет, я ни в кого не влюблен. Мой организм, видимо, такой долбоеб почувствовал себя в безопасности и просто принял его за достойного самца-осеменителя. Эрвин в последний момент прикрыл себе рот, заглушая рвущееся: «Че за…» Вдруг Леви невесело рассмеялся и покачал головой: — Эрвин мне даже не друг. Так что… А вот эти слова, сказанные с такой лёгкостью, ужасно больно ударили прямо в сердце. Эрвин отшатнулся от двери, не дослушав чужой разговор. Уголки губ предательски поползли вверх, складываясь в кривую улыбку, от которой сводит скулы и ком в горле превращается в удушающую железную удавку.