Don't cry, don't dream, don't scream.

Бледный оттенок кожи Юнги, тронутый лучами лениво проскальзывающего сквозь жалюзи лучами летнего солнца буквально сливается с крепкими перевязками на грудной клетке, крест накрест дробящей фигуру астеника, скрывая от актёра изящный изгиб плеч. Данная картина банальна и прозаична до тошноты, особенно если держать в памяти многочисленные романтические фильмы или же повествования авторов, что хотят запечатлеть подобные моменты на страницах своих романов, обращая их в вечность, однако мужчина искренне не может судить их, да и не хочет. Ему нравится атмосфера нежности и уюта: несмотря на скользящее, вязкое чувство вины между лопаток и страх за то, что их ждёт в будущем, рядом с чётким в своих мыслях, резковатым и прямолинейным Юнги, который может буквально отхлестать словами экспрессивного актера за те или иные поступки, Сокджин впервые за долгое время чувствует себя в своем собственном огромном доме в стиле модерн по-настоящему осязаемым, счастливым хозяином своеобразного хайтек дворца, где можно заботиться о ком-то, любить кого-то, не требуя ничего взамен или же не желая избавиться, словно от надоедливой фанатки. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты невероятно красив? — нависая над Мином, произносит Сокджин со всей серьёзностью в чуть низком, хрипловатом спросонья, тоне. Юнги лишь ухмыляется и фыркает, не открывая глаз: словно не хочет вот так вот легко поддаваться, считает всё, происходящее между ними очередной ложью, ведь ему так чертовски часто приходилось быть начеку. Для Сокджина жизненный путь и опыт Юнги — спасение, исцеляющая сила, доказательство того, что где бы ты ни был, на какое дно ни скатись ты, будучи отравленным любым из возможных наркотиков, это всегда можно закончить. Сводя всю свою силу воли в заботу о Юнги, поддаваясь его внушающим фразам, Сокджин уходил в завязку и переставал пить как чёрт, стараясь бежать от стресса и неприятностей. Бывало, что он пытался справиться и самостоятельно, ещё до встречи с Мином, однако разгульный образ жизни одинокой звезды, вкусившей-таки свободной жизни вне излишне консервативного общества, там, в яркой и фривольной Америке, темноволосый, кажется разучился иначе. Его безбожно тянуло к выпивке, ему хотелось сшивать себя тугими, пропитанными спиртами нитями, ошиваясь по закрытым клубам, отрываясь на тусовках, целуя всё новых и новых девушек, что просто не имели возможности ему отказать, даже если и не узнавали в нём парня из нескольких успешных проектов. Юнги же буквально схватил его своими тонкими и длинными пальцами пианиста за шею, вытягивая из болота, даже если сам того и не желал по началу. То, что происходило между ними кружило голову посильнее наркотика. Если Сокджин — скала, то Юнги — океан, глубокий, вроде бы такой простой, но при этом исполненный мудростью и загадками, который точит её, превращая в человекообразное изваяние. « — Вы знаете, я не хочу иметь с Вами дела. Такие люди как Вы, сытые, разодетые, пижонистые клоуны, похожи на птиц в золотых клетках: не зная свободы, поют ни о чём днями. Проваливайте. Мои проблемы Вас не касаются, как и жизнь человека, типа меня не стоит для Вас и мелочевки. — Я могу гарантировать Вам, что Вы ошибаетесь насчёт меня. Просто, дайте мне шанс и позвольте протянуть Вам руку и… Вы поймете, насколько люди, вроде меня не имеют ничего, хотя мечтают о самом простом, человеческом. — Вы думаете, я поверю в то, что Вам так легко открыться человеку, из-за которого вы могли лишиться карьеры? Это абсолютно нелогично. — Есть вещи, которые я ставлю намного выше этого.» — Большую часть своей жизни я провел, фактически, в качестве вещи, — наконец произносит Юнги приоткрывая кошачьи глаза, — Как ты думаешь, что я могу тебе ответить на этот вопрос? — И как бы там ни было… Сокджин, касаясь носом носа Мина, прикрывает глаза, утыкается в шею, найдя опору в изголовье кровати. Вдыхает приятный древесный аромат парфюма: несколько тяжелый, очень маскулинный, далекий от более привычного женского запаха с цветочными или ванильными нотками, но уже куда более родной. Ловит чужие губы своими, едва-едва целуя, не требуя бурной инициативы, но всё же получая неспешное, мучительно-сладкое соприкосновение. —…но для меня ты красив. Скоро твоя жизнь изменится, я обещаю. Вдвоём начнём с чистого листа. Для Юнги Сокджин выглядит как человек искренне добрый, но запутавшийся, не самый логичный, что бы ни говорил, руководствующийся скорее горящим сердцем, нежели холодным разумом. Для Мина это очень много, громко, слова, что бросает актёр, кажутся слишком громкими, а ему хочется жить в реальном мире и не загадывать несбыточных мечт. Тем не менее, Юнги не может отрицать того, что правда благодарен за то, что Сокджин «выкупил» его, пусть это и звучит позорно, что по началу злило, вызывало агрессию и отвращение к человеку, что пытался исправить нанесенный его жизни неправильными решениями молодости ущерб. Юнги бесила богатая обстановка, бесило непонимание того, как жить в мире Сокджина, но он, правда, не замечал, как привыкал: как ценил заботу о своих медленно заживающих ранениях, как полюбил каждое спокойное утро, подобное этому, как влюблялся в Сокджина всё сильнее, понимая, насколько много у таких разных людей может быть общих интересов. Юнги любит человека железно, готов вытерпеть шквал экспрессии слишком яркого Сокджина, но всё же не отрицает идеи того, что тот, всё же больше любит идею того, что они нужны друг другу. И в момент настолько болезненной близости, Юнги, сталкиваясь взглядом с Сокджином хочет сказать ему что-то важное, но это не даётся ему легко. Впервые прямолинейный мужчина не может и рта распахнуть, дабы высказать человеку, что принимает всевозможные испытания и жертвует своим временем для того, чтобы восстановить его как члена общества, ответить добротой на проявленное доверие, смотрит на него таким влюбленным и преданным взглядом, то, что крутится лейтмотивом этой странной связи двух калек. Высказать того, что может ударить по эго Сокджина, заставить вновь чувствовать себя неполноценным, лишить их обоих того флёра спокойствия и семейной атмосферы со вкусом горячего кофе и сладких, домашних пирогов, которые они обожают готовить вместе. Поэтому Юнги молчит, а если вдруг его понесет — готов прокусить себе язык до крови, поддаваясь ласкам Сокджина, вновь закрывая свои глаза, стоило тому переключиться на его скулы, придерживая за челюсть свободной рукой, опускаясь пламенно к шее — чувствительному месту, из-за чего тактильный до максимума и такой же зверски голодный до любви и безмятежной, всеобъемлющей нежности Юнги ощущает мурашки, а в животе начинает роиться сноп бабочек.

***

По прошествии дня, что Хосок и Намджун, закрепляя начало дружбы прохладным пивом где-то на вечернем Хонде, Юнги чувствовал себя яростно и несколько мерзко, возвращаясь окольными путями в шикарный и уже куда более привычный, нежели всего несколько месяцев назад дом в элитном поселении в пригороде Сеула. За всё то время, что музыкант вёл свою старенькую, но недавно оттюнингованную на собственные честно заработанные спустя небольшой промежуток деньги машину, ему казалось, он лишь больше устал. По некой незримой причине усталость, навалившаяся за день, насыщенный на достаточно неприятные события, будь то вещи, касающиеся бесполезных разговоров из приличия ни о чём с коллегами или же времени, проведенного в душном кабинете не менее душного отца Сокджина. За свою долгую и насыщенную на события жизнь Юнги ни раз встречал подобный тип людей: зачастую мужчины, вроде Мистера Кима, имеют по-настоящему страшные, темные стороны и вовсе не так ангельски добры и прекрасны душевно, как хотят казаться на публике. Юнги читал его как открытую книгу и понимал, почему Сокджин так относился к отцу, тем более, что за поступки, о которых Юнги конечно же знал, по отношению к сыну прощения ему не было. — Чёрт возьми, — стоило подумать об этом, как выходя из машины, минуя охрану, Юнги захотелось удариться головой о стеклянную дверь дома. Юнги, как человека справедливого, горделивого, но всё же искреннего, корежило внутренне от той сцены, что приключилась на лестнице. Чонгук ничем не заслужил того отношения, которое в его сторону транслируют, что глупые, переполненные абсолютно инфантильным и идиотским гневом детишки, что Сокджин. Его Сокджин. По началу Мин искренне пытался убедить себя, что ему кажется и что ситуация не настолько критична, однако высокомерие, которое проявлял Ким к мальчику, настолько заметно талантливому и особенному, не из-за своих заболеваний, но именно в силу знаний и способностей, которые в этой школе, как будто бы намеренно игнорировали все подряд, кроме Юнги, начинало казаться намеренным. Войдя в гостиную — большую, просторную и светлую, выполненную в стиле минимализма, мужчина бросил на кожаный диван свою сумку. Нужно было поговорить раньше и не бояться выразить мысль, которая, вероятно, играла важную роль в происходящих ныне событиях и тенденциях поведения Сокджина. Как ни крути, Юнги примерно представлял, мог проанализировать, почему актёр ведёт себя именно так. Всё это так нечестно и оставляет неприятный осадок: если бы для Сокджина Юнги не стал в каком-то смысле поддержкой, мог ли бы он вести себя, уподобляясь собственному же отцу, того не замечая, по отношению к нему непосредственно? И как же чертовски глупо, что ведомый своим пустым, необоснованным ревностным отношением и неким отвращением, Ким действительно не замечает того, насколько их судьбы с одаренным, немного потерянным мальчишкой похожи. На кухне горел свет. Двигаясь по коридору, Юнги мог услышать знакомую мелодию и то, как Джин напевает её, в процессе приготовления ужина. Обычно Юнги нравилось возвращаться и участвовать в создании причудливых блюд, рецепты которых умелые молодые люди находили на страницах книг или же в интернете. Сегодня же, Мин молча кивнув, здороваясь вновь, однако теперь уже в менее напряженной атмосфере с Сокджином, помыл руки, желая даже не переодеваясь втянуться в процесс, дабы отвлечь себя от желания начать нападать и учить жизни. — Ты сегодня неразговорчив? — от Сокджина, конечно же, не укрылось состояние Юнги, которого тот так любил изучать во всех смыслах: от тела, до глубин души, — Усталость, верно? Цепляясь взглядом за движения мужчины, Юнги, в свою очередь, не мог не отметить того, что поведение Сокджина несколько отличается от нормы: пока тот нарезал овощи, обычно делая это умело, быстро и ловко, сегодня Ким несколько медлил, делал небольшие паузы, опять же, больше углублялся в пении, нежели в готовку, словно стараясь расслабиться. Тревожные признаки. Конечно же, в ситуации, вроде этой Юнги стоило бы по-хорошему заткнуться и свести тему на нет, однако… — У тебя руки трясутся, — сказал Юнги прохладно, игнорируя заданные ему вопросы, — Давай я порежу. — Нет, что ты, я справлюсь сам! — фальшиво улыбнулся Сокджин, — Я правда в порядке. — Не ври ни мне, ни себе, — сорвалось с губ Юнги. Эта маленькая «оплошность» послужила причиной обоюдного взрыва. Каким бы спокойным ни был Юнги, его бесило, что он не может взять — и высказаться, что при всём своем неуважении к объективно чудесному студенту, который понемногу, но находил в самом Юнги товарища, Сокджин снова соскальзывал. И черт возьми, к чему этот детский сад: по янтарному взгляду Сокджина было понятно, что тот прекрасно осознает, что Юнги чувствует запах алкоголя, чем бы тот ни пытался его перекрыть. — Я не слабый человек, — произносит Сокджин первым, мотая головой нервно, — Я просто зол. — Ох, нет, конечно же ты не слабый, только давай сначала, сделаем вот так, — произносит Юнги, прикасаясь к запястью мужчины, заставляя того отпустить нож, — Давай мы сядем и обсудим то, что произошло, так как мне тоже есть, что тебе сказать. — Ты хочешь мне что-то сказать? — Сокджин отстранился от Юнги, расхохотавшись, — Быть может, выслушаешь меня? Юнги не стал спорить. Он следил за каждым движением шатена по кухне, сам прислоняясь к стене у выхода, дабы если что — просто выйти и дать двоим из них перерыв на осмысление ситуации. Интуиция подсказывала, что ничем хорошим сегодняшний диалог не закончится. Движения Сокджина по кухне походили на несколько театральное метание. Юнги видел, что тот едва ли сдерживается, чтобы не начать орать на него, но пытался осмыслить — за какие такие заслуги? Вероятно, было выпито достаточно, дабы алкоголь подействовал на артиста так. Дерьмо. Вот как чувствовал, что разговор с отцом не пойдёт Сокджину на пользу. Честно говоря, добросердечный и искренне переживающий Юнги, готов был пойти на попятную, дабы позволить Сокджину отдохнуть и хотел было сделать шаг, однако, внезапно произошло то, чего черноволосый так отчаянно не хотел: — Скажи мне, доколе я должен ждать твоего божественного снисхождения и внимания? Мне интересно, как я должен станцевать, чтобы ты откликнулся хоть на одну из тех вещей, который я тебе говорю, отреагировал на мои чувства? Что блять, мне нужно сделать, чтобы ты переключил своё внимание со своего нового маленького молчаливого друга? Юнги словно холодной водой обдало. Худшие предположения оправдывались. Вот почему он не может ответить Чонгуку конкретным «да» на его просьбу помочь найти пристанище. Невозможно предсказать, как обернется ситуация, перешагни Сокджин порог, придумав себе очередной невероятный сценарий, не справляясь с зависимостями и обостренным чувством агрессии в очередной раз. Как ни крути, агрессия со стороны непредсказуемого, нестабильного человека старшего возраста может быть куда страшнее, нежели злость, которую срывают подростки за то, что ты не такой как они. Этот урок Юнги успел усвоить на себе. — Сокджин, просто сделай глубокий вдох и не кричи. Всё в порядке. Я понимаю и разделяю твои чувства, однако… — Однако, что? Что, скажи мне, что? — выходя за пределы нормы, красивое лицо актера покрывалось красноватым румянцем, — Я тебя почти не вижу с того момента, как эта мелочь заселилась в общежитии. И нет, не смей говорить мне, что он талантливый мальчик! И что ты уважаешь его старания и любовь к музыке. Просто не смей затыкать меня этим. — Однако, — жестко отрезал Юнги, скрестив руки на груди, — Я не одобряю того, что позволяешь себе ты, как преподаватель и как взрослый, адекватный человек. Ты вообще представляешь, через какой Ад этот мальчик проходит, м? Ты сам не учился… А хотя, боже, прости, ты всегда был на высоте, верно и не можешь понять… Ваза пролетела, разбиваясь о пол с оглушительным грохотом, вводящим в ступор, в попытке перекрыть нравоучения Юнги. Мин прекрасно понимал, что Джин не хотел причинить тому физического вреда и даже не пытался этого сделать, однако также осознавал то, насколько слова Мина оборачиваются для него в пули, что больно метят в самые уязвленные участки. Сокджин не переносит одиночества, ему нужно внимание: он настолько боится потерять, что буквально слетает с катушек. Юнги же просто чувствует себя ментально старым, хочет решать вопросы иначе. Напомнить Сокджину о том, какой он человек. — Знаешь же, как сложно, — Юнги видит застывшие в глазах старшего, искренние слезы, — Ещё и видеть рожу отца каждый день. Я думал, что я справлюсь с этим легче, да и ещё Тэхён… Я хочу вернуть его, но почему у меня такое чувство, что я начинаю терять и тебя? — Ты не теряешь. Затуманенный алкоголем мозг абсолютно не хотел реагировать на доводы Юнги, слушать то, в чём заключается причина его заботы и формирующейся, почти отцовской привязанности к Чонгуку. Изучая младшего взглядом, бегая взглядом от всё ещё скрещенных рук, до излишне серьёзного лица Ким чувствовал некое противоречие, воздух которым пропитывался настолько, что казалось, что расстояние между ними натянуто до предела, полно электрических разрядов. Джин боялся сходить с ума, боялся пойти по стопам матери, не хотел больше потерь. Ему стыдно, но он просто не может контролировать своего поведения, ровно как и не может признаться Юнги в том, что готов силой закрепить его в Академии, так как понимает, что узнай он правду — разочаруется. Какой же идиот. Два придурка. Юнги воспринимает и видит мир с противоположенной позиции: ему легче подойти к Сокджину, попытаться утешить, уложить в постель, однако Джин отталкивает его, отрицая ласку впервые за долгое время. Наступая, заставляя их оказаться в холле, Джин буквально не оставляет Юнги иного выхода, как сесть на стоящий у стены стол из черного дерева, безжалостно сметая с него элементы декора. — Мне очень жаль, мне правда, очень жаль. Каждый раз жаль — стоит мне совершить ошибку и подвести тебя, — шепчет Сокджин, — Правда в том, что я хочу быть уверенным в том, что рано или поздно мы сможем забыть о том, что наделали и сбежим из этой чертовой страны навсегда. Все вместе. Хлопая сжатым кулаком по столу, хватаясь за плечи Юнги, в порыве дергая пуговицы на рубашке, чуть сдавливая горло, хватаясь за кря водолазки, что так напоминает ту самую, заляпанную темно-алой кровью, в которую был облачён Мин в день их первой встречи или же точнее — столкновения, Сокджин не выносит в своей нынешней кондиции данной ассоциации и старается стащить с Мина одежду побыстрее, напрягаясь так, что мышцы на руках бугрятся. Буквально срывая с младшего верхнюю одежду, отбрасывая её куда-то на до идеального вылизанный до блеска пол, актёр покрывает фарфоровую кожу поцелуями, дабы не сказать чего-то лишнего, например, «дешевка», ссылаясь на отброшенные вещи. Не потому что Сокджин — богатый мудак, а лишь оттого, что без пафоса и ноты презрения, в его глазах Юнги всегда заслуживает самого лучшего. Тяжело дыша и упираясь в оголенное плечо пылающим лбом, мужчина внезапно резко прижимает к себе сидящего на столе из качественного дерева Мина, устраиваясь у него между ног, касаясь бедра руками, поглаживая, словно стараясь загладить вину, успокоить и себя, перестать пугать своим неадекватным поведением его. Слёзы стекают по красивому лицу, оставляя влажный отпечаток на чужом теле, но Сокжджин и не боится быть слабым, ощущая теплое, молчаливое прикосновение прохладной ладони к волосам. Даже в настолько уродливой ситуации — всё ещё принц с потрясающими манерами, несмотря на то, что сам себя никогда не считал более, чем обычным парнем из гетто. — Мне просто… Сложно, — сознаётся Сокджин, — Я хочу укрыть тебя, но я осознаю, что моё поведение отвратительно. Если ты хочешь уйти, то пожалуйста, беги от меня и не поранься о стекло. Ведь сейчас ты внутренне по-настоящему свободен, а я лишь ограничиваю тебя. Я бы ушёл. Как Юнги и утверждал: Сокджин сам осознаёт свой недуг и порою поступает абсолютно нелогично. И всё же что-то невероятно сильное, не позволяет Юнги отвечать агрессивно на действия Кима. Стоит тому начать хаотично собирать с пола наконец замеченные, также разбитые статуэтки, что они успели снести со стола, Юнги срывается, оказываясь рядом и наконец начиная говорить: — Брось к чёртовой матери это стекло, не надо собирать его голыми руками, — вновь сжав оба запястья актера крепко и уверенно, — И сам уйди, пожалуйста с этого стекла, стоишь же босиком, придурок. Ведя Джина обратно на кухню, всё ещё удерживая за руки, Юнги, тяжело вздыхая, заставляет того сесть на стул. — Ты пьешь, если нервничаешь, а я хамлю и негативлю как скотина, если я зол, я знаю, — поднимая взгляд на Сокджина, произносит Юнги. Присаживаясь рядом с ним на колени, совершив до этого небольшое путешествие к полке, перешагивая остатки вазы, Юнги выуживает из аптечки антисептик, ватку и пластырь, мастерски обрабатывая незамеченный в эмоциональном кураже Сокджином порез на ноге. Прохладные прикосновения Мина возвращают актера к реальности. Оба понимают, что Сокджин хочет от него больше. — Можно я попрошу тебя кое о чём в свою очередь, несмотря на то, что наши отношения настолько сложные? — говорит Юнги, вопросительно склоняя голову, касаясь ловкими пальцами бедра Сокджина, в свою очередь пытаясь снять стресс, прокрадываясь за штанину свободных домашних шорт. — Да? —Я всегда хотел сказать тебе об этом, но боялся, что ты не так поймёшь, но, — целуя колено мужчины, произносит Юнги, ощущая себя абсолютно опустошенным, болезненным, но всё же понимая, что он действительно любим, — Не относись к людям, в которых видишь слабую, юную версию себя столь жестоко. Поклянись мне. Заветные слова слетают с губ Сокджина и он до крови закусывает пухлую губу, стараясь не заплакать и не застонать снова под гнётом неконтролируемой лавины чувств, а также под влиянием ласковых поцелуев Юнги, в очередной раз подмеченной ангелоподобности Юнги, который всё ещё прощает и не ставит на нём креста, переживая подобные истерики и неконтролируемые бури. Сокджин до дикости боится, что заставляет того по ошибке снова ощущать себя вещью. — Ты слишком сильно концентрируешься на том, что ходишь по битому стеклу, Сокджин, — произносит Юнги задумчиво, тихо и хрипло, впиваясь пальцами в бедра, срывая с губ старшего полустон, — Тут уж попробуй плавно танцевать, верно? Никто из нас не выродок. Правда в том, что все мы взрослые люди, которые потерялись и до сих пор не были найдены. Тем не менее, мне больше нравится вкус твоих губ без примеси алкоголя.

***

Той ночью мужчины остались без ужина: они кормили друг друга красивыми иллюзиями, простыми зарисовками на столь сложные отношения. Будущее казалось таким размытым под пылающими прикосновениями Сокджина в темноте ночи. Сердце билось так тягуче, то замедляясь, то ускоряясь, словно его легкое безумие, не менее, чем разжигающее страсть, мудреное красноречие самого Юнги, имели некое особое, магическое воздействие на тело и сознание. В ту ночь Ким старался исправиться: покорно, мягко посасывал длинные пальцы Мина, играясь с ними языком, возбуждая бешеное воображение. Укладывает на постель и бьет прямо в цель, по больному и самому острому. С каждым движением и ощущением влажного языка, Юнги чувствовал, как дико и слишком быстро, окончательно ему сносит крышу, как дыхание учащается. Секс с Сокджином — близость, которую можно увидеть лишь в нуарных фильмах: медленная, но пылкая, эстетичная, вязкая и сладко-мучительная, словно капля мёда на губах. Осознание того, что собственное, излишне быстро настигающее, подобно меткому охотнику — жертву, возбуждение, слишком сложно удерживать в узде, Юнги, следуя раннему примеру Джина, схватил его за шею, чуть сжимая, прежде чем приложить небольшое усилие — и занять позицию сверху. Расстегивая широкую рубашку оверсайз, заставляя Сокджина утопать в мягкой ткани свежего постельного, Юнги принялся медленно целовать того в шею, собирая остатки тревог и печали, опускаясь всё ниже уверенно, делая акценты поцелуями, чуть более страстно впиваясь в нежную кожу, соскальзывая по дорожке пресса. Поддевая руками талию, как бы призывая Сокджина чуть прогнуться на кровати, мужчина касался его бёдер, чувствуя выпирающие костяшки руками, а языком — ту самую заветную, будоражащую сознание венку внизу живота, отчего кровь приливала лишь больше, заставляя обоих тяжело дышать в исступлении. Стягивая с Сокджина дурацкие шорты аккуратным движением, чуть задевая член, Мин вновь ушёл наверх, покрывая лицо своего возлюбленного горячими поцелуями. Опускаясь от пульсирующего виска к уголкам губ, Юнги почти что физически уловил соскользнувшее с губ Сокджина, трепетное: — Я чертовски хочу тебя, — разрывая предложение на три тягучие части, — Чувствуешь? Юнги показательно поёрзал, чуть постанывая из-за соприкосновение тел, упираясь своим членом сквозь ткань одежды в оголенное бедро Сокджина, покусывая губы и глядя на него в темноте сквозь длинные пряди иссиня-черных волос. Ненавязчивым жестом, пройдясь по животу бледной и всегда прохладной ладонью, Юнги попросил ненавязчиво лечь на живот. Джин исполнял данную просьбу идеально, даже более, в очередной раз зачаровывая Юнги проявленной исполнительностью, послушанием и какой-то потусторонней грацией, красотой движений на гране лучших художественных фильмов с элементами эротики или же истинных демонических издевательств. Прикасаясь к ягодицам Сокджина, Юнги не щадил: то сжимал похотливо, едва ли контролируя всё звериное в себе, то вновь нежно массируя, поглаживая. Ощущение упругого, подкаченного теплого тела заставляло сходить с ума. Юнги знает, что будь взгляд Джина вновь обращен на него, он бы глядел наивно, доверчиво, произнося своё: «давай сделаем это так, как чувствуем в полной мере, пожалуйста». В воображении Сокджина Юнги в освещении лишь луны и звезд походил на волшебное существо, мифическое, тонкое, однако выносливое. Ощущение длинных пальцев, что вновь цеплялись за шоколадные густые пряди на затылке, заставляло персиковую кожу покрываться мурашками, а позвоночник — прогибаться. Сокджин нуждался в этом мужчине как в лекарстве, лучшим обезболивающим. Секс с ним не бывает обезличенным, пустым, построенным лишь на физическом влечении. Нет, никогда. Очевидно, именно поэтому, налюбовавшись до предела эстетически идеальным видом сверху, помогая Сокджину подготовиться (опыта у Мина, несомненно, больше), как следует, работая пальцами, проведя языком по межягодичной линии, в процессе ухватываясь за член, сжимая его крепко, однако проходясь осторожно, делая мелкие, издевательские толчки, пробираясь языком чуть глубже и оставляя небольшой укус на правой ягодице, Юнги вновь просит Джина перевернуться: хочет видеть его глаза, то, как сочные губы приоткрываются в момент достижения приятной неги. Сокджин повинуется, понимая каждое желание своего Мина без слов. Освобождая, наконец, и себя от оков лишней одежды, Юнги, напряженно, в незаконно низком, сексуальном тоне произносит, оставляя короткий поцелуй на губах Сокджина, чуть оттягивая и посасывая нижнюю губу: — Я чувствую. Обещаю, нам двоим будет хорошо. В каком-то смысле, Юнги кинкует от разницы в их росте: от вида раздвинутых длинных, ровных ног топ-модели на собственной постели, над которой Юнги имеет полное право нависать, заставляя того отправляться в Рай. Оказываясь между ног у Джина, Мин продолжает пытать его за истерику, учиненную ранее: сдерживая за бедра резкого и слишком активного мужчину, Юнги медленно погружает его в рот, следуя губами от головки сначала до середины, а затем, углубляя свои движения, мастерски пользуясь языком, то ускоряясь, придерживаясь определенного темпа, то снисходя на понижение, наслаждаясь дрожью Сокджина, что изо всех сил старался не извиваться на шелковом покрывале. Старшему все сложнее было быть послушным. Стоило лишь длинным пальцам пройтись по плечам Юнги, цепляясь за них так крепко, словно перед Сокджином некое божество, тот понимающе возвысился над старшим, впиваясь в его губы страстным поцелуем. — Я буду обходителен, любовь моя. Прошептав эти слова, кое-как дотягиваясь до тумбочки, беспорядочно бродя в открытой полке рукой в поисках защиты и тем не менее, управляясь с ней без проблем, Юнги легонько приподнял пальцем левой руки аккуратный, идеальный подбородок. Вновь увлекая абсолютно несдержанного Сокджина, который готов был насиловать его рот своим языком, при этом постанывая, в короткий поцелуй, Юнги, вновь взяв контроль над положением бёдер старшего, вошел в него, всё сильнее прижимая к себе, чуть выпрямляясь в спине, принимая удобную позицию. Растворяясь в ощущениях, Юнги хмурил брови, сдерживая собственные стоны, желая уткнуться в шею старшего, едва ли сдерживаясь, чтобы не, прильнуть, укусить изо всей силы. Их сливающиеся в единое целое тела заставляли последние остатки рассудка разбиваться как та самая чёртова ваза, разлетаясь на тысячи осколков, превращая каждое действие в раскаленную, неумолимую страсть, на фоне такой вот странной, иногда — болезненной для обоих, но необходимой любви. Под поступательными движениями Юнги, Сокджин будто бы восставал из пепла. Его навыки, плавность, сенсорика прикосновений, казались Джину чем-то особенным. Юнги был не только потрясающим человеком, но и незаменимым, невероятным любовником, способным украсть твое дыхание с полужеста, оставляя молиться о большем. Ловя на себе чуть затуманенный от возбуждения взгляд, издавая яркие стоны, Сокджин ощущал подступающий оргазм, больно впиваясь ногтями в руку, а затем — и плечи Юнги, который был также близок к разрядке. — Ч-чуть быстрее, — позволил себе небольшую наглость Сокджин, не изменяя своему характеру даже в постели. Получая незамедлительный отклик, Сокджин откинул голову назад, упираясь в холодную спинку кровати, не имя и шанса бороться с волной физических и эмоциональных приходов, возрастающих, словно под действием сильных психостимуляторов. Ухватывая одну из рук Юнги, из-за чего тот немного пошатнулся, но не стал медлить, сплетая их пальцы, Сокджин растворялся, отдавая всего себя, несколько пошло, вероятно, вульгарно, развязно, выражая каждую проскальзывающую эмоцию протяжным стоном. Постель под Сокджином взмокла от пота в тот момент, когда извлекая самый мощный звук из своей груди, выражая его заветным именем, старший кончил себе на живот. Тело тряслось, а слёзы скатывались, превращая улыбку в соль, в тот момент когда такой же уставший, получивший экстаз, самый дорогой человек рухнул рядом, размазано касаясь взмокшей ладонью щеки Сокджина. — Только не говори ничего, — шепчет Юнги, утирая слезы сильного эмоционального накала и излишне ярких физических ощущений. Сокджин одними губами произносит «я люблю тебя», а Юнги лишь улыбается, прежде чем предложить тому принять душ вместе. Завтра им на работу… Точно дураки, потеряли счет времени. — Твой голос — мелодия, которая всё ещё играет в моём сердце, Сокджин. Это практически невозможно изменить, — поднимаясь произносит Юнги, не скрывая от Сокджина своей покрытой уродливыми шрамами, спины, — Всё о чём я тебя прошу: не становись тем, кем быть не хочешь. Ты сильный. Стоит Юнги приподняться, как в голове Сокджина проносится голос демона, что твердит: «я не достоин твоей любви и бесконечного терпения, мой сон на яву». Это оглушает, но Сокджин находит в себе силы подняться на дрожащих ногах, дабы оказаться в объятиях любимых рук под отрезвляющими струями контрастного душа. Юнги надеется, что уделил своему любимому достаточно внимания, в той мере, на которую со своим эмоциональным спектром он способен лишь для Кима, а также молится мысленно, что тот понял, что именно он имел в виду под своими сегодняшними просьбами о принесении клятвы. Он совсем не хочет прощаться.