Живая ртуть

Глава девятая

Урок литературы

      Я залилась такой безбожной краской, что рак на горе присвистнул от зависти.       — Ирина Анатольевна, здравствуйте. А «медики» сейчас у вас?       В их классе творилась самая настоящая чехарда с учителями. Сначала для них пригласили какого-то профессора, чтобы он учил их биологии. Потом появился новый учитель алгебры, который переоценил свои силы и под конец учебного года закатил директору истерику, что количество учеников сводит его с ума. Ему пошли навстречу: разделили класс на две группы — как выразился директор, «в качестве эксперимента» — одну половину оставили ему, другую отдали Ирине Анатольевне. И теперь я, сгорая от стыда, стою перед своей учительницей перед расписанием и выпытываю у неё, в какой группе учится Смирнов.       Ирина Анатольевна улыбнулась.       — У меня, — протянула она.       — А Никита Смирнов в вашей группе или в другой?       — В моей, — её улыбка стала шире. — Поднимайся, он, наверное, уже там.       Я помчалась к лестнице, сжимая в руках стопку рекомендаций, которые для Смирнова каллиграфическим почерком написала «шмель»: ему, как активисту и медалисту, в скором времени предстоит читать речь на последнем звонке.       Поднимаясь по ступенькам, я проигрывала в голове план предстоящего разговора: улыбнусь, передам бумаги, что-нибудь спрошу — пусть расскажет мне о кроликах и об их будущем потомстве, или пожалуется, какая трудная задачка попалась на контрольной, или, что он единственный из всего класса, кто решил пример, что угодно, лишь бы не замолкал.Я осознала, как незаметно пролетело время: вроде только вчера он перешёл в нашу школу, а уже на следующей неделе мы выпускаемся, и я больше никогда его не увижу. Или увижу, как сказала Светка, лет через пятнадцать красивого и женатого.       Однако моя решимость провести с ним в классе всю перемену испарилась сразу, как я вошла в кабинет.       — А вот эту, вот эту ты слышала? — спросил он у Лены, сидевшей рядом с ним на парте, и заиграл на гитаре.       Я не угадала песню, зато вспомнила, как он осенью притащил гитару на собрание и в грубой форме отказался играть, когда я его об этом попросила: в тот момент он злился так же, как, когда я месяцем ранее снимала с его пиджака белые волоски. «Это кот!» — он дёрнул тогда плечом, словно я была чумной.       Мы с Леной смотрели друг на друга, не отрывая взгляда. Никита, заметив, что её внимание не сконцентрировано на нём, повернул голову и перестал играть.       Я посмотрела на него.       — Шмелёва, — я кинула рекомендации на край стола, часть листов упала на пол, — просила тебе передать.       Из кабинета я вышла как ни в чём не бывало, но ускорила шаг в коридоре и побежала, когда от женского туалета меня разделяли пару шагов.       Влетев туда, я закрыла за собой дверь и прижалась затылком к холодной стене. Три года я ждала и верила, что он признается, а вместо признания получила подтверждение своей догадки о том, что он влюблён в Лену.       «Глаза твои —       чистый обсидиан,       дороже мне всех камней».       Я отрыла в домашней библиотеке книгу о поэзии и наткнулась в ней на смешное название японской стихотворной формы — хайку, и настолько она меня впечатлила, что я попробовала в ней что-нибудь написать, но напутала со слогами и настоящее хайку у меня не вышло. Учительницу литературы мои потуги на поприще поэзии не удовлетворили, Смирнова, впрочем, тоже.       — Ерунда какая-то, — пробурчал он, когда я показала ему своё хайку, и уткнулся носом в тетрадку — обсидиан чёрный, а чёрных глаз не бывает. Бывают тёмно-карие.       — Я имела в виду тёмно-карие.       — А зачем тогда написала про чёрные?       Я уставилась на него в надежде поймать взгляд его тёмно-карий глаз, но он не повернулся, и смысла моего несостоявшегося хайку тоже не понял.              *       — Как понять, что это любовь? — я стоял в дверях кухни и наблюдал за отцом, разбирающим какую-то железяку. — Вот ты как понял, что любишь маму?       Отец, не поднимая на меня глаз, улыбнулся.       — Любовь это понятие, неподдающееся никакой логике. Её нельзя понять, её можно только почувствовать. А почему ты спрашиваешь? Влюбился?       Я прислонился к косяку.       — Я не знаю. Я запутался. В голове так много мыслей, что она превращается в огромную кастрюлю, — я уставился в потолок. — Умом я понимаю, что любви не существует, что то, что мы называем любовью, — всего лишь химия, разброс гормонов, но как эти гормоны контролировать, если я не хочу любить, потому что страдаю от своей любви, не хочу любить, но вынужден?       Отец отложил отвёртку и навалился грудью на стол.       — Дополнительные занятия по биологии не пошли тебе на пользу. Ты смотришь на мир через биологические, медицинские, если угодно, термины, но жизнь гораздо проще в одних аспектах и сложнее в других. Всё совсем не так, как описывают в учебниках, поверь. Мы поговорим с тобой, когда я закончу, — он открутил шуруп, — а пока займи свою «кастрюлю» чем-то кроме подготовки к экзаменам, стихи почитай, что ли. А то так и сойти с ума недолго.       В комнате я схватил с полки первую попавшуюся книгу и завалился на кровать. «Лирическое отступление» под авторством Асеева сулило много строк, как я думал, о «чудных мгновеньях, явлениях её», но, прочитав первые семь стихотворений, разочаровался: не в поэте — в самой сути поэзии, которая, согласно вещаниям учителей литературы, поднимает из наших глубин разнообразные чувства — от любви до ненависти, от удовольствия до боли — находит отклик в любой, даже чёрствой душе, но я оставался равнодушным и, позёвывая, уже собирался закрыть книгу, однако, зачем-то пробежался по первому четверостишью восьмого текста:       «Нет, ты мне совсем не дорогая;       Милые такими не бывают…       Сердце от тоски оберегая,       Зубы сжав, их молча забывают».[1]              Я захлопнул поэму и прислушался к собственному сердцебиению: отклик, обещанный учителями, найден.       В тот момент я не догадывался, что через неделю выучу это стихотворение наизусть и пронесу его строчки через всю жизнь.              [1] — цитата из стихотворения Асеева