Живая ртуть

Глава десятая

Ботанический сад

      На экскурсию в Ботанический сад наш класс взяли довеском.       — Я умру тут от скуки, — простонала Светка и, поменявшись в лице, затрясла меня за руку. — Смотри, смотри, смотри! Это что, его отец?       Я выглянула из-за спины одноклассника Павлика: к нашей толпе, слабо контролируемой учителем биологии, приближались Смирнов и незнакомый мужчина.       — Точно отец, — прошептала Светка, рассматривая их с другой стороны, — посмотри, они же одинаковые!       Я снова выглянула. Никита был чуть ниже ростом, без залысины и морщин, но в целом Светка права: отец и сын одинаковые.       — Слушай, Лилька, — она продолжала трещать, — Смирнов-то, похоже, в «генетическую лотерею» выиграл. Если он будет так выглядеть через тридцать лет, считай — повезло.       — Что такое «генетическая лотерея»? — хихикнула я.       — Это, когда ближе к пенсии сохранились все зубы и часть волос, — гоготнула она в ответ. — Иннокентий сказал.       Павлик, за чьей спиной мы прятались, обернулся и засопел.       — Прости, — я похлопала его по плечу и выпрямилась. — Перестань пялиться, увидят же!       — Ой, Лилька. Смирнов в старости будет занудным и лысым, но всё равно симпатичным.       — Прекрати, — ответила я, зажимая рот ладонью.       — А вот и его мама, — сказала Светка, — я видела её вчера в школе.       Я улыбнулась высокой, худой женщине с тёмными волосами, собранными в пучок. Она стояла чуть поодаль от нас и, встретившись со мной взглядом, отвернулась.       — Ты не понравишься ей.       — Почему?       — Судя по друзьям Смирнова, ей нравятся только те, кто поступает в медицинский. А ты отказалась.       — Нас сейчас выгонят, — сказала я, опустив подбородок, чтобы не засмеяться.       — А где Лена?       А Лена, пока мы представляли, каким Смирнов станет мужчиной, уже о чём-то с ним разговаривала. О чём-то весёлом, видимо: он улыбался во весь рот.       — Они просто друзья, — приободрила меня Светка.       — Я знаю.       Не говорить же ей, что друзей не провожают до дома и не играют им на гитаре на переменах.       Экскурсии не получилось: профессор не выдержал шуток и болтовни безудержных выпускников, и через полчаса мы разбрелись по Ботаническому саду: кто-то прогуливался, кто-то, как Светка и Иннокентий развлекали одноклассников анекдотами, а я стояла столбом и рассматривала какой-то цветок. Вернее, притворялась, что рассматриваю: мой пустой взгляд проходил мимо него.       — Красивый, правда?       Я оглянулась. Справа от меня улыбался отец Смирнова.       — Да.       Он спрашивал и спрашивал, даже не помню, о чём мы говорили, но говорили целую вечность, и я удивлялась, как Смирнов похож на отца: не только внешне, но и по манере речи. Про кроликов, к счастью, он не рассказывал.       — Извините, — сказала я и поплелась к одноклассникам, когда к нам подошёл профессор и отвлёк старшего Смирнова. Я видела, как Никита покрылся испариной, когда понял, что всё это время его отец беседовал со мной.              *       Первыми, кого я встретила, когда на следующий день вошла в школу были Смирнов и его родители.       — Здравствуйте, Лиля, — улыбнулся мужчина.       Я замерла: незаметно проскочить мимо не вышло.       — Здравствуйте, — кивнула я. Не припоминаю момента, когда назвала ему своё имя. — Привет, — я перевела взгляд на Никиту.       — Привет, — буркнул он в свойственной ему манере.       Мужчина взял жену за руку и, предложив поздравить Вову Комарова с последним звонком, потащил сопротивляющуюся женщину в противоположный конец коридора.       — Я уже лучше говорю? — спросил Никита.       Его торжественная речь состоит из двух частей: первую — официальную, написанную по рекомендациям Шмелёвой, — мы слышали на репетициях сотни раз, как и речи других медалистов. Смирнов произносил её быстро, порой неразборчиво, потел и бледнел от волнения, но, в отличие от остальных, хотя бы не запинался и не забывал слова.       «Шмель» заставляла меня присутствовать на репетициях, проходивших на сцене актового зала после уроков, словно в укор: мол, смотри, у тебя был шанс стоять рядом с ними, а ты его упустила. И я то и дело хватала Смирнова за локоть, чтобы устоять на одной ноге в то время, как вторую вынимала из туфли: репетиции иногда длились более часа. «Зачем ты постоянно это делаешь?» — наконец спросил он. «Ноги болят от туфель», — честно призналась я. «Может тебе стул поставить?» — поинтересовался он, а я подумала, как огрею его этим стулом по голове, если он хоть слово скажет Шмелёвой. Но он не сказал, а я больше не снимала туфли на репетициях, лишь каждый раз слушала, как Смирнов бормочет мне в ухо: «Я уже лучше говорю?». На предпоследней репетиции я не выдержала и предложила ему потренироваться дома перед зеркалом, на последней он уже ничего не спрашивал.       — Лучше.