Живая ртуть

Глава тринадцатая

Голубка

      В огромной пушистой шубе, подаренной Серёжей, я напоминала голубя, о чём неоднократно ему повторяла, а он поправлял — и меня, и шубу: «Не голубь, а голубка». И вот теперь я — «голубка» — переступая с ноги на ногу от кусачего мороза февраля, топчусь у подъезда Смирнова. Сколько прошло? Год? Два? Три?       Серёжа понимал, что у меня «не стерпелось — не слюбилось» и не навязывался. Он, в общем-то, тоже меня не любил, но ему было проще: его сердце не принадлежало никому, в отличие от моего.       Я узнала Смирнова сразу, хотя он стал выше, или мне так показалось, потому что я слезла с каблуков, и, увидев его, я поняла, как ёкает сердце.       — Привет, — я улыбнулась.       Он остановился.       — Привет, — нехотя ответил Никита.       — Как ты? — улыбка не сползала с моего лица. Я рассматривала его с жадностью, как рассматривают человека, чей образ хотят сохранить в памяти, будто чувствовала, что мы больше никогда не увидимся.       — Хорошо.       — Поступил в медицинский?       — Да.       — Не разочаровался в выбранной профессии?       — Нет.       — Я рада, что у тебя всё хорошо.       — А ты как? — спросил он также, как и отвечал — холодно и из вежливости.       — Тоже хорошо.       — Хорошо.       Заприметив вдалеке Лену, копошившуюся в сумке, я поникла. Лена живёт или, скорее, жила в трёх улицах от Смирнова, и вероятность, что она оказалась здесь случайно, или по пути — нулевая. Они встречаются, возможно, даже поженились в то время, как я ношусь со своей безответной любовью, которую по непонятным причинам не могу вырвать из груди.       — Удачи тебе…Пока, — грустно улыбнулась я.       — Пока, — Смирнов залетел в подъезд.              *       Лена, достав из сумки перчатки, выпрямилась: у подъезда Лиля разговаривала с Никитой; ни с ним, ни с ней Лена не общалась, потому, опустив голову, она развернулась и пошла в обратном направлении. Прогулка до автобусной остановки отменяется: новую пучину жалоб, слёз и признаний от них она не переживёт.