the day i die

sound: gavin luke - out of the woods

- Ты играл на чём-то? – поинтересовался Нико, рассматривая, как парень ковыряет мозолистые пальцы с обломанными ногтями. - Да, - тихо ответил Хокка. – На гитаре, - и мгновение спустя добавил: — Это нравилось мне больше всего на свете. Йоэль не интересовался, откуда потустороннее существо знает о музыке, игре на инструментах, и Нико не спешил поднимать эту тему. Когда-то давно (а может и совсем недавно, время здесь ощущалось совершенно иначе, можно было даже предположить, что его не существовало) Нико был человеком. Он бережно хранил некоторые воспоминания, хотя большинство из них уже превратились в фантазии, так ему казалось. Самые нежные и важные отголоски его прошлого неотрывно связывались с музыкой. В тихом мире, на этой поляне, где никогда не было слышно ни звука, совсем редко Нико, сидя прислонившись к старым колонам, напевал про себя мелодии, которые принёс с собой после смерти. Единственное, что осталось у стража от мира живых. Каким невероятным казалось Нико появление Йоэля. Не то чтобы здесь случались чудеса или бывали миражи, или зрительные галлюцинации. Но щуплый лохматый парнишка с небесно-голубыми глазами, со стёртыми пальцами, спутанными светлыми волосами… Он не был мёртв, и судьба однозначно не собиралась отправлять его на ту сторону, куда не пускали тех, чьё сердце продолжало биться на земле. Этот парень напомнил Нико о жизни, всколыхнул притрушенные вековой тоской мысли, подарил надежду. Страж молчал, погрузившись в размышления, и Хокка продолжил тихо говорить: - Я даже поступил в музыкальный колледж, - в его голосе Нико уловил нотки грусти, и это вернуло его в разговор. - Но потом что-то случилось, - мягко продолжил страж. При встрече Нико подумал о том, что с юношей случился несчастный случай, и сейчас Йоэль отчаянно сражался за свою жизнь. Настолько, что даже всемогущие костлявые руки смерти не смогли присвоить его себе. Прежде чем ответить, блондин поднял взгляд на собеседника. Взгляд его небесно-голубых глаз пронзил Нико своей холодностью и отрешённостью, но выражение лица Йоэля всё же было жалким, даже несчастным. - Потом я попытался убить себя, - Хокка грустно усмехнулся. – Но даже это у меня что-то не особо получилось. Нико не ответил. Не то чтобы не зная, что говорить. Нет, он понимал, что в такие моменты лучшее, что он может сделать – молчать. Трудно утешить человека, который хотел умереть, но вместо этого застрял меж двух миров. Не мог же он, в самом деле, похвалить Хокку за то, что тот не умер?.. Какое-то время они пробыли в тишине. Нико сидел спокойно, чуть прикрыв глаза, и по его лицу Йоэль не мог определить, о чём же думает «человек» напротив. Сам подросток ощущал себя неловко, словно выпалил какую-то глупость совершенно не подумав. Впрочем, так и было, и Хокка удивлялся тому, что смог вот так просто сказать такое. Что-то в Нико помогало ему чувствовать себя комфортно и свободно. Помогало открыться. Тёплый взгляд, направленный прямо на него, Йоэля, искренняя заинтересованность, личный интерес… Блондин понимал, что выболтал бы даже самые откровенные секреты, попроси страж об этом, только чтобы вновь почувствовать новое, незнакомое чувство внутри – разливающийся от сердца и до кончиков пальцев жар, натянутые как струны нервы – всё это делало его действительно счастливым. Впервые в жизни. Вскоре Нико мягко спросил: - Что ещё тебе нравилось? К своему удивлению, Хокка вспомнил довольно много вещей: стук дождя по окну в его спальне, рассвет над Овлой, который он ходил встречать, когда не мог уснуть в очередной раз, жаренная кукуруза, шелест сухих листьев по старой дороге за школой в августе… Таких простых. При жизни он не думал о них как о чём-то особенном, но теперь все они казались ему волшебными и родными. Нико слушал жадно, пусть и не сразу признал это. Ловил каждое слово, стараясь получше спрятать в своей памяти. Он знал, что рано или поздно Хокка исчезнет из его жизни. С ним уйдут и такие дорогие ему воспоминания о том мире, к которому когда-то принадлежал и сам Нико. И почему-то страж чувствовал такое родство и близость между ними, словно они не были чужими друг другу, наоборот. Нико знал Йоэля, только не помнил. Да, именно так. \ Было что-то волшебное в отсутствии времени как такового. Там, где его не было, не было и усталости, и скуки, и спешки. И всё же Нико и Йоэль чувствовали (одновременно, и даже не подозревая об этом), как что-то гонит их вперёд, торопит сказать всё и немножко больше. Так много было мыслей, так много нужно было успеть поведать друг другу… О том, какие красивые облака однажды были над школой, настолько, что Йоэль засмотрелся и опоздал на автобус, и до самого вечера брёл домой пешком. О том, как иногда Нико бывало совсем тоскливо здесь, и он сочинял песни, зная, что никогда и никто их не услышит. - Спой мне, пожалуйста, - попросил Хокка, глядя на стража своими замечательными голубыми глазами, восторженно и заворожено. – Я хочу услышать! И Нико пел, тихо, так, что туман безжалостно съедал окончания строчек, но чисто и красиво. Возможно, что-то и было в этом потустороннее, ведь Нико с трудом можно было отнести к понятию «живой», но всё же именно то, каким был этот загадочный страж, превращало песни в нечто совершенно новое, отличающееся от того, что Йоэлю когда-либо приходилось слышать. Тексты песен запутывались в мыслях Хокки, и парень прикрывал глаза, пытаясь запомнить каждую ноту, каждое мгновение. Даже дышать было страшно, так боялся он нарушить волшебство момента. Руки Йоэля сами наигрывали мелодию на невидимой гитаре, а в голове его уже звучала музыка – изящная, способная тронуть сердце каждого, кто её услышит. Момент их единства. Стоящий всех сокровищ мира, каждой минуты жизни. Ближе, сокровеннее любого прикосновения. Больше всех слов о любви. Сильнее смерти. Мгновение, когда они становились одним целым, когда ничего вокруг больше не имело значения. На последнем слове Нико поймал взгляд Йоэля и замолчал, устало улыбаясь. Этот горящий и страстный взгляд, действительно живой. Он не знал, что в ответ смотрит на парня такими же яркими глазами. Они светились, но не демоническим светом потустороннего мира, а любовью. Даже не той, что испытывают люди, когда находят друг друга. Чем-то большим, чем-то, что теперь связывало его и этого худого паренька с такими красивыми глазами и острыми чертами лица. Нико хотелось обнять Йоэля, прижать его к себе и ощутить тепло его тела. Порозовевшие щёки Хокки выдавали в нём смущение, и страж знал, что человек рядом испытывает тот же ураган эмоций, чувствует и дышит одним моментом с ним самим. Он с досадой и горечью думал о том, что не может этого сделать, и всё же был несказанно рад, что сбитый с толку Йоэль не спешит их духовную близость перенести на физический уровень. Нельзя. Им не нужно было говорить больше. Все слова теряли смысл, когда они смотрели друг на друга. Вот так, не произнося ни звука, можно было сказать намного больше и куда искренней, чем если пытаться предать всему происходящему внутри их душ оболочку из букв. Они тонули друг в друге и тут же спасали, касались друг друга взглядами, были так запредельно близко, хотя и не двигались с места, оставаясь на расстоянии нескольких шагов друг от друга. Йоэль прикрыл глаза, чувствуя внезапно накатившую усталость. Огромное цунами из неизведанных чувств снесло его прямо в водоворот обманчивого счастья, и даже сидеть теперь было тяжело. - Что-то мне… - тихо прошептал он, и не заметил, как ласковая улыбка исчезла с губ Нико, сменившись выражением тревоги. - Йоэль, - позвал парня Нико, сдерживаясь, чтобы ни в коем случае не потрясти его за плечо. – Йоэль, ты… Впервые за всё своё пребывание в мрачной прихожей загробного мира страж услышал здесь хоть какой-то звук. Тихий шелест осеннего ветра в соснах. Так незаметно и медленно этот ветер забрал Йоэля у Нико, унося куда-то подальше от этого места, туда, где у жизни будет шанс вновь пустить свои ростки в юное тело. Туда, куда Нико больше не мог вернуться. Страж поднялся и растеряно осмотрелся. Вокруг снова была звенящая тишина, и щемящее чувство одиночества окутало его своим серым покрывалом. Его маленькое солнце исчезло в тумане. Так было нужно. Так было правильно. И невыносимо больно. \ Йоэль медленно открыл глаза. Свет в палате показался ему слишком ярким, выжигающим сетчатку. С глухим стоном он поморщился и потянулся рукой к лицу, пытаясь спрятать глаза в спасительной темноте. Тянущая боль отозвалась в венах около локтя. - Чё-рт, - зло ругнулся Хокка, чувствуя, как раздражение быстро закипает внутри. Да какого хрена? Почему так больно? Несколько минут он не отдавал себе отчёта в том, где находится и что происходит вокруг. Тело его ощущалось парню чужим, больным и постаревшим лет на сорок, не меньше. Ему хотелось громко материться и что бы кто-то выключил наконец-то этот мерзкий свет и дал его глазам передохнуть. С большим трудом Йоэль повернул голову вправо, чувствуя, как слёзы разочарования и обиды собираются в уголках глаз, готовые вот-вот жаром заструиться по его бледным щекам. Юноша нахмурился и глубоко вдохнул, чтобы на выдохе, собравшись с силами, резко открыть глаза. В поле зрения попал небольшой фрагмент пикающего прибора, от которого к его руке тянулись несколько прозрачных трубочек с жидкостью. Железный стол, окно с плотно закрытыми жалюзи, кусочек синего пола… Хокка раздосадовано зашипел. «Блять, блять, БЛЯТЬ, твою мать!» - мысленно кричал он в пустоту, постепенно осознавая, что жизнь в полной мере вернулась к нему. В этой чёртовой больнице таки смогли запихнуть в него последние остатки еле тлеющей жизни в его щуплое тело. Мрази. Проходившая мимо медсестра, заметив сквозь огромное окно в коридоре шевеление на кровати Хокки, поспешила в ординаторскую за врачом. Пока последний добежал до палаты, Йоэль постарался максимально абстрагироваться от мира, мысленно возвращаясь туда, где, как ему казалось, он пробыл так долго, что уже стал своим. Наивно он думал, что, взывая мыслями к жалости всевышних, ему позволят вернуться обратно. Суета вокруг вызывала в нём только раздражение. - Уходите, - пересохшими губами чуть слышно прошептал он, пытаясь спасти себя от громких звуков. Врач жестом попросил персонал покинуть палату и сообщить матери парня, что тот пришёл в себя. Проверив мерзко пикающий прибор, мужчина кивнул сам себе, взглянул на Йоэля ещё раз и вышел вслед за остальными. Хокка остался один. / Дни проходили мимо, сменяясь ночами и новыми днями. Йоэль не отдавал себе отчёта сколько же времени прошло с его возвращения в мир людей. В один момент он думал, что минул уже целый месяц, в другой – что прошло лишь несколько часов. Он отказывался есть и говорить, лишь целыми днями сидел, уставившись стеклянными глазами в одну точку, замкнувшись в своих мыслях. Хокка одинаково не реагировал ни на мать, ни на врачей, ни на пришедшего однажды в его палату психиатра. Врач попытался справиться о самочувствии юноши, но тот лишь смерил его пустым безжизненным взглядом, и вернулся к созерцанию пробивающихся сквозь жалюзи солнечных лучей. Они напоминали ему решётку, которая мешала его сознанию отделиться от тела и исчезнуть. Ночью мало что менялось. Йоэль лежал, смотрел в потолок, пока сердобольная медсестра не приходила вколоть ему снотворное. Тогда он проваливался в глубокий сон, просто закрывал глаза и погружался в неведомую темноту, не думал больше. Утром всё повторялось вновь. Каждую минуту, когда его не трогали, Йоэль мысленно возвращался к Нико. Прикрывая глаза, он видел его нежное белое лицо, представлял мягкую улыбку, подаренную ему одному. Закатное солнце, бросавшее свои огненные лучи на белоснежную постель на его койке, напоминало о невероятных локонах цвета медного золота, почему-то не тускнеющих в сером тумане. Он тянул свои ослабевшие длинные пальцы и со всей силы сжимал простыни, глядя, как легко свет перескакивает с ткани на его ладонь. Хокка закусывал губу и шумно выдыхал, подавляя в себе желание разрыдаться. Он бы заплатил жизнью за возможность хоть раз коснуться Нико. Узнать, действительно ли его кожа холодна, как казалось Йоэлю, или он всё же теплый, как его улыбка и взгляд изумрудных глаз? Но даже просто смотреть, быть рядом, чувствовать присутствие Нико было для Хокки достаточно. Его маленькое ребяческое сердце стучало где-то в районе горла, когда страж обращался к нему по имени. Юноше казалось, что кто-то нежно гладит его по голове. / В одну из ночей медсестра где-то задерживалась. Йоэль долго лежал, раздумывая обо всём и ни о чём одновременно. Думать о Нико он больше не мог, каждая секунда приносила ему почти что физическую боль. Если бы только он мог увидеть его ещё раз… Был бы Нико рад его видеть? Узнал бы? Смогли бы они снова поговорить? А прикоснуться друг к другу? Если бы только… Хокка резко сел. Настолько, что перед глазами на мгновение потемнело, и ему пришлось схватиться за перила кровати, чтобы не потерять равновесие от головокружения. Взгляд его метнулся к катетеру на руке. Через прозрачную трубочку текла очередная неизвестная ему субстанция, вероятно, предназначенная для поддержания в Йоэле остатков жизни. Нет-нет, он не должен… Но худые пальцы уже схватили трубку и резким движением выдернули её из катетера. Прибор мерзко запищал. Йоэля трясло он нервов и усталости, на его губах медленно расползалась кривая улыбка. Он впился пальцами в кончик катетера и с криком выдернул его, разрывая тонкую кожу, забрызгивая ненавистные белые простыни кровью. Уставшее, измученное сознание медленно покидало его. Хокка поспешил лечь обратно и прикрыл глаза. Сейчас, секунду. Подожди меня всего мгновение, пожалуйста.