Влюблен

Син Цю влюблен. Безответно влюблен. Он захлебнулся в этом горько-сладком море не сразу: сначала новый друг вызывал лишь интерес. Первобытное любопытство, сидящее внутри мечника, плясало: вот оно, изучай от кончиков пальцев до макушки, узнай каждую его мелочь, раскопай, что же у него на душе. Балуйся — не хочу, холст для исследований без краев. Хотелось растопить ледяную крепость, разбить оковы, узнать, что же скрывается внутри. Где настоящий Чун Юнь. И он узнал. Син Цю, смутившись, прислушался к себе. Чуть порозовел, и понял, что попал. Это была их первая совместная битва, которая разделила жизнь на " до "и "после". До — когда наследник гильдии мог проводить дни в неведении. После — когда экзорцист заменил ему кислород. Они всегда вместе, по крайней мере, видятся каждый день без исключений. Син Цю живет этими подрагивающими белоснежными ресницами, живет его румянцем и дыхательными упражнениями, живет его руками и голосом. И он чувствует, что живет. Будто вдруг ожил, будто все года был в спячке. Прошлое туманной дымкой расплылось вдали. Для Син Цю есть только здесь и сейчас, чуть колющее морозом язык настоящее. С Чун Юнем хорошо и спокойно. С Чун Юнем можно снять маску, прилипшую к лицу, въевшуюся терпким ядом в кожу. И Син Цю снимает, перестает притворяться. И получает искренность в ответ. Он получает легкие смешки, незаметную (как считал экзорцист) ухмылку и тыканье локтем в бок. Господи, как он его любит. Любит эти пушистые волосы, искренние, невинные глаза, робость и уверенность, перемешавшуюся в одном человеке. Любит, когда экзорцист сражается. Его движения поразительно плавны, пусть и не до конца изящны. Чун Юнь, спрятавшийся в белоснежном балахоне, кажется не крепче самого мечника, но годы изнурительных тренировок выдают разницу. Его руки, покрытые мозолями, его спина, покрытая шрамами. Иногда хочется подойти сзади и крепко вцепиться в него, уткнувшись носом в шею. Только бы не уходил. "Ох-ох. Как же это трудно."