ты танцуешь ахуенно, а я просто самый клёвый

шоё нетерпеливо подёргал ацуму за руку, мотая головой в сторону танцпола, и тот со смесью ужаса и стыда осознал, что всё это время они стояли с переплетёнными пальцами. мия постарался вынуть ладонь из удивительно цепкой хватки спутника, но тот лишь неодобрительно шикнул и нахмурился, всем своим видом показывая, что он скорее умрёт, чем отпустит руку ацуму. «почему я вообще потакаю этому наглому подростку?» — устало вздохнул он и поплёлся, было, вслед за сверхактивным шоё, надеясь, что никакая парочка агрессивных пьяных гомофобов не следила за ними всё это время и теперь не поджидает их на углу, чтобы прописать в лица раз-другой; как вдруг с запозданием осознал, что так ни разу и не связался с бокуто. холодок пробежал по коже: за этот, казалось бы, короткий промежуток времени бокуто мог выкинуть что угодно, за что его впоследствии могли выкинуть уже из клуба. «он на улице. без денег, без одежды, без телефона. скорее всего уже замёрз насмерть», — ехидно подсказал ацуму его внутренний голос, и коленки предательски подкосились. нет, он точно не мог прямо сейчас пойти танцевать с шоё, не зная, жив ли вообще бокуто. ацуму не планировал заводить детей, потому что уже представлял, чем являлось отцовство: на него одновременно было повешено сразу двое беспомощных детей. один —гиперактивный, бесстыдный подросток, и другой, не менее гиперактивный и отбитый на голову недовзрослый, переживающий юношеский максимализм, кажется, с самого рождения. его тяжёлый вздох, вероятно, услышал каждый посетитель клуба, невзирая на громыханье музыки. взывать к богу было бесполезно, он либо отказывался его слышать, либо сам насмехался над разворачивающейся ситуацией — ацуму убедился в этом в который раз за вечер. необходимо было найти бокуто, придумать правдоподобную теорию о своём отсутствии и при этом не потерять из вида хинату. последнее не должно было вызвать проблем: парнишка держался за ацуму как приклеенный. но показывать его бокуто точно не стоило: знакомство бы затянулось на многие часы, а шоё необходимо было доставить домой как можно раньше в целости и сохранности. присутствие котаро ставило под сомнение оба этих факта. «решено. я прошу шоё постоять вот здесь, пока я не вернусь, мы с ним потанцуем, и я наконец-то отправлю этого чертёнка в его законное место обитания», — продумал свой гениальный план ацуму и даже улыбнулся своей сообразительности. не хватало только погладить себя по головке. притихший шоё неподвижно наблюдал за сосредоточенным выражением лица ацуму. осталось продумать только несколько незначительных деталей: как, чёрт подери, заставить хинату стоять смирно и ни во что не ввязываться и что придумать в оправдание долгого отсутствия. свою гениальность ацуму израсходовал, продумывая план действий, и теперь стоял в ступоре. вынудить шоё сделать то, что ему точно не придётся по нраву, казалось невыполнимой задачей. ацуму в очередной раз влип. его жизненный слоган «на ходу разберёмся» потерпел крушение, и ацуму чувствовал, что он лишился какого-то жизненно важного органа, не меньше. «почему с этим мальчишкой всё вечно идёт наперекосяк?» — задал он себе риторический вопрос. мозг работать не хотел, поэтому ацуму решил обработать шоё, начав издалека. — вот представь: есть какое-то дело, которым тебе заниматься очень не хочется, но оно очень важно человеку… — ацуму не имел ни малейшего понятия, как продолжить предложение. «который тебе дорог? который тебе друг?». последний озвученный в голове вопрос вызывал у ацуму смех: говорение на японском просто на высшем уровне. — человеку?.. — вопросительно приподнял бровь шоё, не понимая, к чему ацуму клонит. — человеку, которого ты, допустим, поцеловал. — ответил ацуму, мысленно ругая самого себя за столь очевидную оплошность. — ты намекаешь на себя? — с догадкой поинтересовался шоё, хитро сощурив глаза. — да нет… просто представь любого человека, с которым ты целовался. — отнекнулся ацуму, ощущая себя воришкой, обнаруженным на месте преступления. — я целовался только с тобой. — поведя плечом, озвучил это шоё с такой интонацией, словно иначе быть просто и не могло. у мии не было причин не доверять своему спутнику, но лёгкость, с которой он озвучил эти слова, отозвалась необъяснимой тревогой в его душе. — так о чём ты хотел меня попросить? ну, ты же это хотел сделать?.. сердце ацуму предательски кольнуло: получается, он украл первый поцелуй у этого мальчишки? конечно, первые поцелуи были переоценены, но теперь он почувствовал, как к грузу отвественности добавилась ещё одна гирька. в грудной клетке стало тесно. «нет, всё это должно было случиться не так. шоё мог бы влюбиться в какого-нибудь парня или девушку, этот человек, его избранник, был бы таким же неопытным подростком и обязательно бы ответил ему симпатией. они оба чувствовали бы робость и трепет перед поцелуем, несколько мгновений стояли с закрытыми глазами, прежде чем прильнуть друг к другу в какой-нибудь тёмной комнате, и обязательно ощущали бы бабочки в животе, аккуратно и нежно исследуя друг друга во время этой близости, и каждый из них бы понимал, что этот человек — тот самый. вот как это должно было произойти», — пронеслось у ацуму в голове. он некстати вспомнил ту будничную интонацию, с которой шоё признался в том, что целовался лишь с мией. словно это было чем-то незначительным. ацуму вдруг подумал о том, с какой насмешкой шоё будет вспоминать собственный первый поцелуй с незнакомцем из клуба, говорить своим друзьям о том, как какой-то полоумный великовозрастный мужик согласился с ним потанцевать, потакая его дурацкой пьяной прихоти, а затем вызвал ему такси до дома со словами «напиши, как приедешь. я волнуюсь». ему стало тошно и больно. значила ли хоть что-то их встреча для шоё? ощущал ли он эту необыкновенность их близости? задумывался ли он о том, что мог чувствовать сам ацуму на протяжении всего их общения? или для него всё происходящее было какой-то забавой, новыми, но ничем не выдающимися впечатлениями? сердце кольнуло ещё раз. ацуму неожиданно для себя понял: для шоё он был никем, обычным проходимцем из клуба, коих он встречал здесь тысячу, если не больше, и все его действия были продиктованы алкогольным опьянением и юношеским максимализмом. ацуму не был особенным. его не волновало то, как сильно на нём сказалась это спонтанное знакомство и какое внимание он ему уделял: он снова и снова прокручивал в голове тот факт, что для шоё он являлся никем. нужно было закончить со всем происходящим как можно быстрее, пока не наступили серьёзные последствия: ацуму не хотел испытывать симпатию к человеку, в чьих глазах он не значил ровным счётом ничего. с него довольно. у него были дела и поважнее дум о том, занял ли он хоть какое-нибудь место в сердце шоё. — я не жалею об этом поцелуе. но если жалеешь ты, то мы можем просто забыть?.. — по-своему интерпретировал шоё резкую смену настроения своего собеседника, стараясь не подавать виду, что она его задела. — я не жалею. — резко ответил ему ацуму, с вызовом глядя прямо в глаза шоё. слова вырвались сами по себе, и мия не успел даже задуматься над их смыслом. — тогда в чём проблема? — поинтересовался шоё, склонив голову на бок. «он правда не понимает», — со вздохом подумал ацуму. — проблема в том, что… — закончить свою мысль ацуму не дали. за спиной незнакомый голос со смесью удивления и насмешки протянул: — кого я вижу? другой, до боли знакомый голос удивлённо ему вторил: — и правда, кого? цуму, кто это с тобой? ацуму и шоё, не сговариваясь, развернулись. за излюбленным жизненным слоганом пал крахом и самый гениальный на свете план.