ты танцуешь ахуенно, а я просто самый клёвый

вопрос повис в воздухе удушенным висельником. потяжелевшим воздухом не получалось дышать. ацуму казалось, что перед тем, как шоё осмыслил вопрос и открыл рот, прошла целая вечность. сердце загнанно ухало где-то внизу, и его опасно медленное биение отдавалось в каждом сантиметре тела. словно ацуму предстояло стать следующим повешенным. — сделал что? — осипшим голосом произнёс шоё. он должен был вынести безнадёжный приговор. — обманул меня. — одревенелые, будто чужие слова с трудом выходили из горла, болезненно раздирая его. — я тебя не обманывал. — нечитаемой, отрешённой инотацией ответил хината. его руки, покоившиеся на коленях, подрагивали. — а что ты сделал? — ещё один горький вопрос слился с вязким воздухом, растворившись в нём. за ним последовала режущая тишина. «это конец», — подумал ацуму и закрыл глаза. перед ними стояла чёрная пустота. он больше не чувствовал ничего: ни злости, ни обиды. что-то тёмное тяжёлым комом наворачивалось в его горле, но в глазу не было ни одной слезинки, а на языке — ни одного едкого обвинительного слова. шоё был просто подростком с бушующими гормонами. это не являлось оправданием его грязной лжи, да и сам поступок вряд ли стоило так называть, а тем более пытаться оправдать, раз ничего ужасного в нём в действительности не было. если представить эту ситуацию со стороны, то становилось ясно: никто никому ничего не должен был, и с самого начала это было предельно понятно. всем, кроме ацуму. он зачем-то дал самому себе обмануться, поверить в то, что их своеобразная сделка имела значение. с чего бы шоё идти на уступку незнакомому человеку и лишать себя возможности продолжать пить в компании своих друзей? никто не просил ацуму приглядеть за этим подростком, никто не вынуждал его идти с ним на танцпол и заключать «уговор». он сделал всё это сам, так был ли хоть какой-то смысл винить шоё в его разбитом сердце? в том, что он просто решил развлечься? вероятно, он думал, что ацуму не тронуло их знакомство так же, как и его самого, и всего-навсего решил, что они вдвоём позабавятся пару часов, а потом разойдутся, как ни в чём не бывало. не было никакой игры, капканов и манипуляций, никаких победителей и проигравших. один лишь самообман и наивная доверчивость, ничем не подкреплённая, которую отныне стоило закопать в себе раз и навсегда: слишком болезненным было столкновение с реальностью, которую ацуму (не)намеренно игнорировал. те простодушие и наивность, которые хината являл миру, не могли отрицать его желания завести маленькую интрижку на ночь и насладиться новыми впечатлениями. для него ацуму был посторонним человеком, так на кой чёрт он должен был слушаться его указания вернуться домой после танца? в его поведении не было фальши. но она, созданная воображением мии, исказила его образ, сделав того каким-то жестоким монстром, коим он не являлся, заставила думать, что его провели специально для того, чтобы задеть. ацуму стало стыдно за свою резкость и обиду, которой не из-за чего было появляться. шоё изначально понимал, чем для него будет их короткое знакомство и как стоит его завершить. один ацуму как последний идиот напридумывал себе всякого бреда и уверился в нём. а потом разочаровался, когда понял, что сам же оплошал. он придавал такое большое значение заключенной между ними сделке, потому что она была единственной вещью, что их связывала. но шоё эта связь была не нужна: он приятно провёл время, получил то, чего хотел, и здесь, рядом с мией, его больше ничего не держало. вероятнее всего, он даже не искал своего спутника после того, как тот пропал, решив, что тот и так понимал об иллюзорности их специфического уговора. он мог быть расстроен по любому другому поводу, к которому ацуму не обязан был иметь какое-то отношение. мир хинаты не вертелся вокруг проходимца из клуба. ацуму было жаль, что он понял это так поздно. а ещё он бесконечно сожалел о том, что позволил своему миру вертеться вокруг этого парня, пусть всего и на пару часов. он даже рассказал о нём осаму, чёрт возьми, чего не происходило, даже если он встречался с кем-то на протяжении длительного времени. но тут появился шоё и вмешался в привычный уклад его жизни: сначала заставил забыть о том, что стоит приглядывать за бокуто, потом пробудил в нём давно забытое чувство ревности и вынудил его, ацуму мию, ненавидящего мороз всей своей душой, торчать на улице час с лишним без дела, повлиял на него настолько, что тот решился — о боже, как же это унизительно звучит! — попросить совета о недоотношениях у своего брата (благо, до этого момента их переписка не дошла, и ацуму не озадачил своего близнеца вопросом, что ему, чёрт возьми, делать с этой спонтанной интрижкой), а потом заставил его думать о том, как лучше будет признаться в своих чувствах. просто для галочки: мия говорил о них первым всего два раза в жизни, и то было в далечайшей юности. на третьем же десятке жизни — ни разу. шоё не прикладывал никаких усилий для этого, он даже не знал, что похерил вырабатываемую годами модель поведения своего спутника за один вечер. это было до чёртиков унизительно. ацуму позволил этому урагану в виде семнадцатилетнего подростка пройтись по его жизни и всё переломать. теперь-то он не сможет наутро проснуться и, как обычно, заставить самого себя забыть о событиях ночной попойки. и это был ещё один пунктик в его жизни, который оказался перечёркнут. шоё просто появился в его жизни, переворошил в ней всё и собирался бесследно исчезнуть в кратчайшие сроки, оставив ацуму в одиночестве думать над тем, как поскорее вычленить его из своей памяти. единственным оптимистичным моментом, который мия нашёл во всей этой ситуации, было то, что хотя бы бокуто был не в курсе его огромнейшего проёба. но осаму определённо будет подкалывать брата на почве всего случившегося до скончания веков, и от этого позора ему не отмыться уже никогда. его саркастичные шуточки уж точно не поспособствуют тому, чтобы его брат быстро выбросил из головы рыжего разбивателя сердец. ацуму вдруг с ужасом подумал о том, что теперь, появляясь в любом клубе, он первым делом будет вспоминать этого чертёнка, неосознанно проводить параллели между ним и новыми знакомыми из подобных заведений и шугаться ото всех посетителей, кто будет походить на несовершеннолетних. поехать в этот клуб было ошибкой. но, к сожалению или к счастью, неизбежной: не мог же мия завалиться спать, зная, что его друг вытворяет что-то сомнительное в клубе, оставшись без пристального надзора. мог ли ацуму не пойти в тот туалет или уйти из него пораньше, чтобы не пересечься со странным любителем посидеть на полу? мог ли он ничего не отвечать тому незнакомцу, которым тогда для него приходился шоё? а главное — хотел ли он, чтобы этой встречи вообще не произошло? последний вопрос отдался болью в сердце. он чувствовал, что если бы он решил для себя, что их общение никогда не должно было зарождаться, то он бы предал шоё и всё, что между ними случилось за эту ночь. они бы не встретились в том туалете и не заговорили, и ацуму бы никогда не узнал, как хината забавно хмурится, когда ревнует; как по-детски высовывает язык, чтобы поймать ртом пару снежинок; как приподнимается на носочки, чтобы урвать поцелуй; как сжимает его ладонь в своей, когда чувствует, что ацуму не в порядке; как по-чеширски улыбается ему одному, когда мия вновь потакает какой-то его прихоти; как неосознанно покусывает губы, когда о чём-то задумывается; как он… и тут шоё вдруг заговорил, быстро, сбиваясь с одной интонацию на другую, путая слова. ацуму распахнул глаза.