ты танцуешь ахуенно, а я просто самый клёвый

ацуму перевёл взгляд на шоё, сидящего на асфальте в том же положении, в которое тот его посадил, казалось, вечность назад. он быстро-быстро моргал, стараясь не дать слезам наводнить его глаза, и нервно перебирал пальцами край толстовки, под которой спрятал свои колени. его губы были искусаны в кровь. но смотрел шоё упрямо в лицо собеседнику, так, что становилось понятно: от своих слов он отказываться не собирался. в этот момент, впервые за ночь, ацуму вдруг увидел, каким хрупким и уязвимым выглядел хината. что сейчас, что тогда — с опущенной книзу головой и пустым взглядом после того, как обнаружил ацуму на улице спустя час его исчезновения; с заплаканными глазами и бесконечными извинениями на устах и просьбами простить его за проступок, о котором он даже не знал, который он даже не совершал. всё это время шоё являлся таким. безоружным, честным. доверившимся. насколько же слепым был ацуму, не замечая, что он далеко не единственный, кто страдал, не единственный, чьё сердце было ранено и не понято, не единственный, чьи чувства самому себе казались обречёнными на провал? насколько же больно и обидно было шоё, когда, вернувшись на танцпол, он обнаружил, что его спутник бесследно пропал? когда ацуму промолчал на его слова о том, что тот, должно быть, ушёл из нежелания продолжать их общение, не успокоил, не разуверил в обратном? когда сказал о необходимости вызвать такси, ставя их двоих в безнадёжное положение, сделал невозможным их дальнейшее сближение и озвучивание чувств? когда с таким льдом в голосе обвинял шоё в обмане и лжи, смотрел так отстраненно и холодно? когда высказал ему всю ту мерзость, незаслуженную, пошлую, обвинительную? когда смешал шоё с грязью, сравнив со шлюхой, обозвав идиотом, упрекнув в манипуляторстве и бесчувственности? и насколько же сильным был он, раз продолжал находиться рядом с ацуму, человеком, который был готов унижать его, ни в чём не виноватого, и оскорблять, пока не сядет голос. за этот вечер он ни разу не попытался узнать шоё ближе, не дал ему ни единой надежды на взаимность чувств. но решил, что имеет право морально его уничтожить, поддавшись всплеску неконтролируемой агрессии. переложить всю вину за своё отвратительное душевное состояние на подростка, понимающего в жизни гораздо меньше, чем ацуму. он чуть ли не заставил шоё отвечать за то, что он сам с собой сотворил. приглядись он к хинате получше, не будь он такой эгоистичной скотиной, озабоченной лишь своими собственными переживаниями, он бы понял, что тот априори был неспособен играться с чувствами другого. ацуму сам испортил абсолютно всё. своей невнимательностью, своими параноидальными мыслями, своей неспособностью обуздать чувства и включить голову хоть раз за ночь. куда делись его эмпатия, заставившая переживать о состоянии незнакомца из клуба, и его холёная рациональность, которой он руководствовался во время первого поцелуя с шоё? почему он позволил самому себе так изъясняться о человеке, которого даже не знал? кто дал ему чёртово право открывать свой грязный рот и плеваться желчными обвинениями? то, что он сделал, было отвратительно. этот человек, поглощённый страхом быть отверженным, обманутым и не видящим за ним ничего, истерящий по поводу и без, сомневающийся во всём и вся, был отвратительным. ацуму был отвратительным. его выворачивало наизнанку от самого себя. признание шоё казалось ему неправильным, неуместным и абсолютно незаслуженным. как мог он говорить о влюблённости после того, что услышал о себе? как мог он продолжать находиться рядом с человеком, который должен был вызывать у него отвращение и отторжение одним своим существованием? ацуму чувствовал, как сильно он ненавидел самого себя. он позволил себе высказаться, развернув всё произошедшее под самым извращённым углом, излить смердящую душу, но в какую цену ему это обошлось. жгучая вина растекалась по венам, заражая его существо сильнейшей болью. хотелось извиниться, упасть на колени и долго-долго пытаться оправдать своё поведение, но это бы не исправило уже ничего. его чувства оказались взаимны, разве это не прекрасно? но ацуму хотел умереть. это была заслуженная плата за его бесчеловечный поступок. жаль, что шоё пришлось расплачиваться тоже. — о чём думаешь? — разрезал мертвенную тишину вопрос хинаты. он не должен ничего спрашивать, не должен был идти первым на контакт, не должен был пытаться понять, что кроется в душе такого мерзкого человека, как ацуму. хотелось выблевать все органы вместе с сердцем, чтобы не чувствовать боли. — почему ты всё ещё сидишь здесь? — спросил ацуму в ответ. он надеялся, что шоё уйдёт. они уже не могли быть вместе после того, что он сделал. на что шоё рассчитывал, чего он ждал, продолжая сидеть на этом холодном асфальте? этот диалог ни о чем казался бессмысленным. — хотел спросить, не могу ли я всё же переночевать у тебя. — это было сказано с такой лёгкостью и непринуждённостью, словно не было ничего. ни слёз, ни оскорблений, пропитанных злостью и желанием причинить вред, ни признания в любви. как будто они вернулись к тому, с чего начали. — не думаю, что после случившегося ты захочешь спать со мной под одной крышей и вообще существовать в одной вселенной. подумай над своим вопросом ещё раз. оно тебе надо? с таким-то, как я. — устало произнёс ацуму, не понимая, как у хинаты после всего случившегося хватало духу вести себя, как ни в чём не бывало. — ну, знаешь. — чуть помедлив, произнёс он. — я всё ещё обижен. это так, чтобы ты знал. — а затем попытался подмигнуть левым глазом. ацуму чуть улыбнулся, поняв, что шоё не умеет этого делать. — но я тоже всякого наговорил про тебя кенме, пока мы были в клубе, а ты стоял на улице… так что, считай, мы квиты. но видеть тебя таким злым и, не знаю, болезненным? больным? в плане морального самочувствия, было страшно. и больно. я не хотел, чтобы всё так происходило. не хотел, чтобы ты думал, что я с тобой просто играюсь. но ты не выглядел как человек, которому нужно что-то большее, чем маленькая интрижка на ночь, поэтому я подумал, что могу урвать хотя бы это. — продолжил шоё, вглядываясь в лицо собеседника. — вообще смешно получилось, не находишь? я думал, что тебе на меня плевать, ты думал то же самое. а в итоге вот оно что. — договорил хината, потянувшись и зевнув. он выглядел расслабленным и уютным. и он не злился, как предполагал ацуму. не собирался заслуженно обвинять в ответ и выяснять отношения на повышенных тонах. это было странно. он просто… принял ацуму? в это верилось с трудом. — прости меня. за всё, что я тебе наговорил. я не думал о тебе в таком плохом ключе. вернее, думал, но в не настолько плохом. — запнувшись, пробормотал ацуму. — просто вышел из себя. проблемы с самоконтролем и всё такое. — усмехнувшись, продолжил он. от сердца начало постепенно отлегать. всё было не так плохо, как он себе представлял. — внутри что-то вспыхнуло, и меня понесло. я хотел остановиться, но слова как будто сами из меня выходили. мне правда жаль. я не хотел, чтобы ты видел меня таким. не хотел, чтобы всё заканчивалось вот так, и в твоей памяти я остался бездушным агрессором. сейчас будет о-очень банальная фраза, но я, типа, правда не такой. за эту ночь случилось столько всего, чего я и за полгода не переживаю обычно. и это не оправдание, если что! я в курсе, что сильно проебался. и если бы ты никогда больше не захотел меня видеть, то это было бы заслуженно. я, честно, до сих пор не понимаю, почему ты не ушёл сразу, как я начал молоть всю ту чушь. это было бы правильным решением. — закончил ацуму, смущённо глядя в пол: обсуждать случившееся с шоё тоже было странно. они говорили друг с другом, чтобы решить проблему, тогда как ацуму привык игнорировать их до самого последнего. видимо, эта крайняя точка наступила. он был поражён тем, как спокойно, взросло хината рассуждал. он и правда ничего о нём не знал. но узнавать его ближе было приятно и немного волнительно. «нужно было сделать это намного раньше», — пронеслось у мии в голове. один разговор по душам, и ничего из той драмы бы не случилось. — ахахаха, сейм. — тепло рассмеялся шоё, окончательно разряжая обстановку. — если ты такое за полгода не переживаешь, то представь, каково было мне — ни разу за жизнь! я понятия не имел, как к тебе подступиться и что сделать, чтобы понравиться тебе. удивительно, что у меня это вообще получилось. я уже думал, что всё, проигрышный номер. единственная ставка была на то, что я могу пере-. — шоё ойкнул, покраснев. — я, честно, не это хотел сказать. поспать с тобой ночью. вот. ну, вернее у тебя поспать. — окончательно смутившись, закончил он, с наигранным интересом уставившись себе на коленки. всё медленно возвращалось на круги своя. дело оставалось за малым: вернуть их общению прежние саркастические шутки и подколы. ацуму улыбнулся, глядя на неловко теребящего свою толстовку шоё, и подошёл к нему, запустив тому руку в волосы и растрепав их. они были чуть влажными от снега и не особо мягкими. но это прикосновение было до одури приятным. — давно хотел это сделать. ацуму чувствовал: всё точно будет в порядке.