А разве это так важно?

      Квартира Ласточкина находилась неподалеку от больницы, в трехэтажном деревянном доме, поделенном на крошечные отделы-квартирки. Остапу, ещё не до конца окрепшему и отвыкшему от пеших прогулок на дальние дистанции, эти пятнадцать минут пути показались двумя часами. Узнав, что придется забираться на второй этаж, Бендер вздохнул так тяжело, что его спутник решил сделать передышку. Они молча стояли в темном, сыром коридоре, прижавшись друг к другу плечами, вернее, великий комбинатор вцепился в плечо Андрея Семёновича, чтобы не рухнуть на пол от усталости. — Потерпите, товарищ Бендер, немного осталось, всего восемнадцать ступенек. За эти восемнадцать ступенек товарищ Бендер прожил маленькую жизнь. Первых два шага он сделал с помощью Ласточкина, на третью ступеньку вскарабкался сам, подставляя ногу к ноге, с пятой пошел по-человечески. К десятой ступеньке появилась уверенность, что он самостоятельно преодолеет этот путь, на пятнадцатой его стал раздражать доктор, державший его за локоть и не дававший рухнуть вниз. Ещё две ступеньки он шел как пьяный от осознания того, что скоро эта лестница кончится, ступив на восемнадцатую ступеньку, остановился, не зная, куда идти дальше. Бендер рано повзрослел и привык делать все очень быстро, не теряя времени даром, так что испытал за восемнадцать секунд то, что испытывают другие за восемнадцать лет. Доктор провел его коридору к деревянной двери, обитой зелёной клеенкой. Прямо за ней оказалась крошечная кухня, следующая дверь вела в комнату, где стояли кровать, стол, заваленный бумагами, и платяной шкаф. Этим и ограничивалось скромное хозяйство Ласточкина. «Тяжела жизнь драматурга, хуже только у хирурга,» — часто повторял сам Андрей Семёнович. Врачи пользовались в обществе особым уважением и любовью, очевидно, этого должно было им хватать, чтобы не пользоваться остальными благами цивилизации.       Обо всем этом Остап успел подумать за те пару секунд, которые летел от порога до кровати. Жестковато, конечно. Мне в мои тридцать нужно что-нибудь помягче. Пуховую перину, желательно с видом на океан и Бразилию. С другой стороны, когда спишь на тридцати пуховых перинах, чувствуешь даже маленькую горошину, а когда спишь на этой доске, радуешься, что у тебя хоть подушка есть. Приняв снова вертикальное положение, Остап снял с себя шарф и огляделся. В дверном проёме стоял Ласточкин уже скинув с себя пальто и берет. — Остап Ибрагимович, чаю? Одеты вы, прямо скажу, не по погоде, продрогли наверное. Отдохните пока, я чайник уже поставил.       Через пять минут чай был готов. Хозяин усадил своего гостя за стол, сам сел напротив. Чашки, очевидно, были из одного сервиза — белые, с узором из голубых цветов. Посередине стола стояло блюдце с засохшими бубликами, которые уже смело можно было называть сушками. Какое-то время они сидели молча. Замёрзший Остап грел руки о горячую чашку. Атмосфера была такой уютной, казалось, что на плечи накинули шерстяной плед. Возможно, это просто пар от вскипевшего чайника так нагрел маленькое помещение. — Остап Ибрагимович, может это не мое дело, но вы удивительный человек. Один в Москве, без жилья и с «профессией» с такими издержками (он кивнул на рану). В вас слишком много загадок. Может объясните мне, как так получилось? Остапу не хотелось посвящать доктора во все подробности своей «профессии». Он слишком порядочный человек. Такой с лёгкостью может посадить другого порядочного человека за решётку. Бендер уже побывал в Таганской тюрьме, посетить ещё и Бутырку ему никак не хотелось. Понимаете, Андрей, в этом мире каждый вертится как умеет. Вы вот открываете внутренний мир человека, а я внутренний мир его кошелька. Не подумайте ничего дурного, я не вор, я чту закон и это моя слабость. Я, скорее, идейный борец за денежные знаки. А у таких людей всегда есть враги, недоброжелатели, завистники, в конце концов. У меня тоже нашелся такой. И ведь как подло действовал! Ночью меня бритвой по горлу полоснул! Так пошло и гадко поступают только слабые люди. Ласточкина хотелось побольше разузнать об этом цирюльнике-убийце, но Остап всем своим видом показывал, что разговор исчерпан. Снова повисла тишина. Андрей, а вы что же, совсем один живёте? Бендеру захотелось прервать это тяжёлое молчание. — Да, раньше у моей семьи была приличная квартира на другом конце Москвы, но дом, увы, был отдан большевикам под небольшую трудовую комунну. Отец мой в войну в Пруссии погиб, так что мы с матерью на небольшие сбережения и пенсию снимали комнату, потом сюда перебрались. А год назад мамы не стало. Теперь я один. Рассказывая это, Андрей Семёнович держался из последних сил, чтобы не заплакать. Мать всегда была для него самым родным и близким человеком, ее смерть была страшным ударом для юного доктора, от которого он долго не мог оправиться. После его сводило с ума одиночество и пустая квартира, куда нужно было возвращаться каждый вечер. Наверное поэтому он так легко привел к себе этого идейного борца за денежные знаки. Присутствие даже такого странного и скрытного человека заглушало чувство одиночества. Остап понял это. Что ж я ему нянька какая? Хотя жаль парня, он ещё не привык к одиночеству, не научился им наслаждаться. Думаю, Вы, дорогой читатель, понимаете всю многогранность одиночества, у него не пятьдесят, а двести оттенков и каждый хоть немного, но меняет ощущение одиночества — от наслаждения до пустоты. Самые светлые оттенки соответствуют тишине, спокойствию и умиротворению, самые темные сводят человека с ума. Ласточкин находился примерно в середине, с небольшим уклоном к темной стороне. В этом положении ещё можно уверить себя, что тебе хорошо и одному, что вольность и покой — замена счастью, Боже мой… Не будем углубляться в поэзию. Андрей Семёнович не ныл о своем неприятном положении на каждом углу, но прекрасно понимал, что он несчастлив. Когда у него появилась возможность заполнить пустоту в квартире (и не только), он решил ей воспользоваться.       За окном было темно, в ноябре день был совсем коротким. У Остапа, уставшего от такого насыщенного дня, слипались глаза, но он старался не подавать виду, хотя Ласточкин прекрасно это замечал. — Остап Ибрагимович, вы засыпаете. Пойдёмте в комнату, я расстелю постель и соображу вам что-нибудь из одежды. Ласточкин выделил Остапу свою рубашку, тут никаких сложностей не возникло. Вопрос встал насчёт спального места. Кровать была одна единственная, узкая, подушка в наличии имелась тоже только одна. Бендер понял замешательство доктора, устало рухнул на жёсткие доски кровати и жестом пригласил хозяина квартиры к себе. Ложитесь, Андрей, не стесняйтесь. Вы мне не мешаете. Прежние наглость и развязность стали возвращаться к великому комбинатору. Ласточкин неуверенно разделся и осторожно прилёг с краю. Кровать была очень узкой, приходилось тесно прижиматься друг к другу, чтобы Андрей Семёнович не свалился на деревянный пол. Остап обхватил гостеприимного хозяина за плечи и крепко прижал к себе. Уже через минуту он спал здоровым сном младенца, а вот Ласточкин ещё долго не мог уснуть, греясь о теплую руку своего наглого гостя.