Луна принадлежит тьме

Юнги сидит на краю кровати, поджав под себя ноги и спрятав подмерзшие пяточки под тёплым одеялом. Опухшие от недолго сна и пролитых ночью слёз глаза слипаются из-за проворных лучей рассветного солнца, бесстыдно врывающихся в комнату сквозь тонкие щели меж плохо задернутых штор. Белые волосы забавно торчат в разные стороны, раздражая своей непокорностью. Тело неприятно ломит после пережитой истерики на полу у кровати. Янтарный кулон на шее тянет вниз, будто намекая на необходимость продолжения сна. Корзина в руках так и манит к себе терпким ароматом единственного оставшегося десерта. И омега не сопротивляется манящему запаху. Он кусает сладость и довольно морщится от кислинки на языке, чувствуя как волна ностальгии захлестывает его с головой. Песочное тесто, пропитанное лимонным масляным кремом, цедра лимона, приятно хрустящая во рту. Этот вкус ему прекрасно знаком. Торт лимонник, что отец очень часто привозил ему, возвращаясь домой из города. Мальчик вновь кусает любимое лакомство, безмолвно содрогаясь от тоски. Пушистые ресницы намокают, послушно впитывая солёные капли. Одна рука держит корзину, другая крепко сжимает янтарь. Сердце, кажется, вот-вот разорвётся, принося очередную порцию боли. Тоска по папе, по тем временам, когда они счастливо жили в их доме, занимаясь огородом, когда он, не задумываясь ни о чём, плясал в саду, занимаясь цветами, когда он не знал, что бывает так плохо, она убивает его изнутри. Заполняет его. Растекается по венам, заполняет лёгкие, тревожит и так уставшее сердце, спешит заполнить его всего, переполняя. Она стекает по щекам, падая на розовые колени, и пускает дрожь своим холодом. Юнги скучает по папе. Так сильно, что готов умереть. Выходя из комнаты ближе к девяти утра, Юнги отправился в розарий, пропуская завтрак. Ему нужно успокоится, нужно залечить вновь образовавшиеся раны и опустить тяжёлые мысли. Но у вселенной на него другие планы. Открывая калитку, Мин никак не ожидал, что наткнётся на широкую спину, запрятанную в теплую накидку, мирно любующегося цветами альфы. — Доброе утро, — поприветствовал омегу Чон, оборачиваясь на протяжный скрип калитки. — Ты прекрасно постарался, — похвалил, одаривая восхищенным взглядом растения вокруг, — розы цветут и пахнут. Чонгук подошёл ближе, отговаривая себя от попытки обнять. Всё ещё сонный вид по сравнению с ним крошечного омеги заставляет альфу довольно урчать. Но, к счастью, порыв этот ему удаётся сдержать. — Я напугал тебя вчера, прости, — тянется большим пальцем к нижней пухлой губе, чтобы убрать крошку с немного опухшего лица, отчего ещё более милого. Омега совсем не реагирует на слова и действия мужчины. Лишь удивлённо смотрит тому в чёрные глаза и почти не дышит. — Ты плакал? Не чувствуя сопротивления, Чон без зазрения совести оглаживает пальцами розовые щёки, внимательно рассматривая застывшего парня. Он смотрит на него и любуется. Улыбается тому, что видит. Прекрасные, до того насыщенные голубые глаза. Их цвет ни с одним небом этого мира не сравнится, ни с одним океаном. Они одни такие. Гипнотизируют. Манят. Влюбляют в себя. Густые ресницы будто осыпаны звездной пыльцой, сияют, переливаясь на солнце. Кошачий разрез глаз, маленький аккуратный нос, родинка возле него. Губы розовые, полные, наверняка сладкие. Слаще, чем пахлава, известная по всему Востоку. Чон обязательно убедится в этом. Ведь знает, омега перед ним отныне его ценность. Его дар. Нескромная плата того ублюдка. Да, этот мальчик не заменит никого, но он просто Чонкугу необходим. Рядом. Навсегда. — Что тебе нужно? — спрашивает омега, отмирая, и скидывает чужие руки со своего лица. — Уходи. — Я пришёл извиниться, — на самом деле раскаяно произнёс альфа. — Не хочу тебя больше пугать. — Я тебя не боюсь, — врёт Мин. — Я знаю, — и улыбается. — У меня к тебе просьба есть. Твои цветы безумно красивы. Хочу, чтобы каждые выходные ты мне приносил их в мои покои. Юнги закипает от наглости альфы. Он в чужую спальню возвращаться не желает совсем, а любимые розы срезать —  преступление. Да и просьбу чужую выполнять он не намерен, какой бы она не была. — Ещё чего. С чего бы мне… Чонгук умиляется недовольному виду напротив. Чувства, что в нем вызывает эта картина, новы для него. До того ошеломляющие, что он не замечает как начинает смеяться, натыкаясь на ещё более хмурый взгляд. — Ты мне розы каждое воскресенье, а я тебе что-нибудь другое, — предлагает альфа. — Ничего мне от тебя не нужно, чудовище, — который раз режет по сердцу колкими фразами, но Чон игнорирует тупую боль глубоко в груди. — А я тебе вкусные пирожные. Как тебе такое? — Пирожные? Юнги переспрашивает и в миг краснеет от понимания. Корзина та отнюдь не от Раона оказывается. Она от зверя. От того, кто, по мнению парня, на знаки такие совсем не способен. Кто ему до этого лишь боль дарил, а сейчас тепло по щекам расплывающееся. Он стесняется вдруг, корит себя за то, что все съел за короткое время, за то, что непонятные ощущения наполняют нутро. Корит себя и за то, что так робко, заламывая пальцы рук, прикусив губу и взгляд вниз, на землю, опустив, спрашивает: — И лимонник? — И лимонник, — улыбаясь, соглашается альфа, нежно сжав пальцами надутую щеку. — Вот и договорились, луна, — и уходит. А Юнги, как и хотел, все тяжёлые мысли в миг опустил, думая лишь о том, как ему избежать нежелательных встреч в чужой спальне.