Луна принадлежит тьме

— То есть ты уверяешь, что четвёртые выходные подряд бегаешь в спальню к господину, чтобы просто принести ему цветы? И вы даже не спите? — Нагиль скептически оглядывает сидящего в кустах роз омегу. — Так и есть. Мне неинтересно такое. Даже не хочу говорить об этом. — Неинтересно? Совсем дурной, Юнги, — возмущается, не принимая позицию юноши. — Как это тебе может быть неинтересен такой властный и сексуальный альфа? — Вот так, — нервничает, собирая срезанные цветы в окоченевшие от осеннего холода руки. Юнги устал от вечных разговоров Нагиля про альфу. Каждый раз, когда они видятся, он не забывает томно вздохнуть и начать перечислять, где сегодня они столкнулись с господином, каким двусмысленным взглядом тот его окинул. Зверь и так не выходит у него из головы. Воспоминания, как альфа все эти четыре недели приходил в розарий, молча наблюдая за его работой; как он приносил свежеиспеченные кексы, оставляя их на кованом столике у деревянной лавочки; как он громко дышал, выпуская изо рта клубы пара; как каждый раз, когда омега подрагивал из-за низких температур, снимал с себя плотный плащ, накидывал его на чужие плечи и быстро уходил, не давая ему возмутиться. Эти воспоминания терроризируют его день и ночь, не дают думать ни о чем другом. Юнги устал, и слушать Нагиля он больше не хочет. — Я пойду, — говорит он, морщась от неприятного укола шипа на ладони. Как и каждое воскресенье до этого, парень стоит перед массивными дверями в чужие покои и собирается с силами. Войти туда, где его тело против воли трогали чужие руки, прижимали его к кровати — безумно трудно. Все что ему нужно сделать — войти внутрь, вытащить из большой расписной вазы завядшие цветы, поменять их на новые и выйти. Легко, но не для того кто каждый раз, находясь в этой комнате по привычке за свою жизнь беспокоится. Поэтому Юнги прислоняется ухом к плотной двери и прислушивается. Тишина за дверью радует юношу, поэтому он с меньшей тревогой поворачивает покрытую золотом, а может и вовсе золотую, ручку и входит, млея от запаха хвои, хлестнувшего его по лицу. Сквозняк разносит аромат по комнате и обволакивает все на своём пути. Юнги заходит глубже и натыкается на главный свой страх — альфу. Он мирно лежит на мягкой постели, скомкав белоснежное одеяло под боком. Длинные волосы, чёрные как смоль, распластаны волнами по подушке в разные стороны. Они кажутся мягкими и пушистыми. Будто касаясь их, почувствуешь мягкую шерстку милого кролика. Но зверь перед ним отнюдь не такой. Омега знает, открой тот глаза, он потеряется в их темноте, вновь начнёт задыхаться от страха, выть, вспоминая ушедшие безвозвратно счастливые дни. Мин откладывает розы на тумбу, движимый больным интересом, подходит ближе к спящему зверю. Тот такой крупный, что даже огромная кровать кажется ему не по размеру. Испарина на чужом лбу привлекает внимание. Юнги глядит на неё. Завороженно смотрит, как та медленно скатывается вниз к кадыку. Собирая новые капельки пота, стекает ниже, на неровно вздымающуюся грудь. На ней красуется тонкий, но длинный шрам. Ещё один поменьше над кромкой спальных штанов. Кожа там тёмная, загорелая. Словно кексы, которыми альфа его угощал. Мин вдруг понимает: Чон спит. Он его не заметил. Значит, он может сделать то, о чем так долго мечтал. В этот же момент меч, стоящий у изголовья кровати с другой стороны, привлекает к себе все внимание. Вот он твой шанс — возьми и отомсти. Прорви плоть, пуская чужую кровь. Шанс есть, но желания — нет. Осознание, что он не способен, не настолько силен, чтобы воплотить в жизнь данное себе обещание, беспощадно выжигает на нем клеймо предателя любимого папы. Какой же он жалкий. Юнги поникает, не чувствуя как его тянут вниз, укладывая на кровать. — Ты пришёл. Альфа радостно улыбается. Смотрит на лицо на подушке напротив и пальцами непослушную прядку заправляет за розовое ушко. Волк в груди чувствует неладное. Омега ему не сопротивляется, не дерзит, не отталкивает. Это странно, но Чон решает воспользоваться редким моментом. Он вдыхает полной грудью, довольно рыкнув от близости. Гладит пальцами упругую щеку. Ведёт ими вниз. Убирает мешающие пряди волос, закрывающие бледную шею. Тянется носом к открывшемуся кусочку манящей кожи и жадно втягивает воздух, раздувая ноздри. Альфа, вот-вот входящий в состояние гона, урчит, наслаждаясь покорностью. Чонгук, поддаваясь ему, кратко мажет языком по запаховой железе, чувствуя на языке соблазнительную сладость. — Я не сделаю тебе больно. Он убеждает, ласково поглаживая поясницу. Вжимает в себя хрупкое тело. Трётся лбом о чужой, помечая феромонами, но обжигается о безразличие. — Просто полежи со мной, луна моя. Я отпущу тебя, обещаю. Чонгук говорит, ожидая хоть какую-то реакцию, но ответом ему служит лишь удручающая тишина. Он обнимает омегу крепко, надеясь, что у него ничего не случилось, и наслаждается его присутствием, боясь, что скоро тот убежит. Человек, стоящий за дверью, нервно кусает губы. Его любимый запах леса вперемешку с другим вызывает приступ тошноты. Он сникает. Сползает по стене на корточки, захлёбываясь ненавистью и завистью к выродку, лежащему в объятиях господина. Он не должен быть там. Он не должен быть. С рассветом Юнги сбегает, хоть его никто в этот раз насильно там не удерживал. Вместо того чтобы спрятаться у себя в комнате, он вновь торопится в сад — место, способное хоть чуть-чуть его исцелить. Место, куда он уже который месяц вкладывает остатки своей еле уцелевшей души. Розарий встречает его темнотой, запахом гари и непривычным холодом. Цветы, ежедневно радующие каждого в поместье своими бутонами, нещадно растоптаны, вырваны с корнями из мертвой земли. Юнги падает, марая колени в саже и траве. Вот и совсем не осталось души.