Правление волков

      Нина чувствовала солёный привкус воздуха на своём языке, позволяя звукам рыночной площади окутывать её — зазываниям торговцев, стремящихся продать товар, гулу джерхольмских чаек в гавани, крикам моряков на борту кораблей. Она бросила взгляд на утёс, на котором возвышался Ледовый Двор. Высокие белые стены, похожие на обнажившиеся кости, сияли так ярко, что она едва сдерживала дрожь. Было здорово находиться на открытом воздухе, вдали от замкнутых комнат Белого Острова, но ей казалось, будто древнее здание смотрит на неё и шепчет: «Я знаю, кто ты. Тебе здесь не место.»       — Пожалуйста, заткнись, — пробормотала она.       — Хм? — откликнулась Ханна, пока они спускались к набережной.       — Ничего, — поспешно ответила Нина.       Разговор с неодушевленными предметами — дурной знак. Слишком долго она была заложницей не только в Ледовом Дворе, но и в теле Милы Яндерсдат; портные создали для неё совершенно новый образ, чтобы сохранить тайну личности.       Нина ещё раз мрачно взглянула на Ледовый Двор, чьи стены считались неприступными, ни разу не пробитыми вражескими атаками. До тех пор, пока её друзья с задором не исправили это недоразумение, проделав в величественных стенах дыру фьерданским танком. Так что же поменялось сейчас? Сейчас Нина больше походила на мышь — большую белую мышь в неподъемных юбках, — вгрызшуюся в основание Ледового Двора.       Она остановилась у прилавка торговца шерстью, полки которого были забиты традиционными для Винеткеллы жилетами и шарфами. Несмотря на свои истинные намерения, Джерхольм очаровал Нину с первого взгляда. Он был опрятным, как типичный фьерданский город. Здания, выкрашенные в розовые, голубые и желтые цвета, ютились у воды, сбившись в кучу, словно пытались сгореться. Большинство городов, которые видела Нина — сколько их было? на каком же множестве языков она говорила в них? — были построены вокруг городской площади или широкой улицы, но не Джерхольм. Его источник жизненной силы — солёная вода, а рынок, раскинувшийся на набережной, был обращен к морю. Магазины, прилавки и тележки предлагали свежую рыбу, сушёное мясо, тесто, обмотанное вокруг железа и приготовленное на углях, а затем посыпанное сахаром. Каменные стены Ледового Двора были властны и холодны, но здесь царили беспорядок и жизнь.       Везде Нина видела напоминания о Джеле. В ветви ясеня, считавшиеся священными, были вплетены узлы и сердца для подготовки к зимнему празднику Винеткелле. В Равке в это время готовились к празднику Святого Николая. И к войне. Это знание сдавливало ей грудь каждую ночь перед сном, обвивалось вокруг шеи и душило её ежедневно. Её люди были в опасности, и она не знала, как им помочь. Вместо этого она рассматривала странные шляпы и шарфы в тылу врага.       Рядом с ней стояла Ханна, одетая в пальто цвета чертополоха. Её смуглая кожа словно светилась, несмотря на пасмурный день. Стриженные волосы были заправлены в элегантную шапочку, чтобы не привлекать внимание. Несмотря на всю ненависть Нины к ограничениям Ледового Двора, Ханне приходилось ещё сложнее. Она нуждалась в беге и езде верхом, в свежем запахе снега и сосен, в уюте леса. И, хоть она охотно отправилась в Ледовый Двор вместе с Ниной, долгие дни вежливых утомительных бесед за приемами пищи, несомненно, были ей в тягость. Даже этой частички свободы — поездки на рынок в сопровождении родителей и охраны — было достаточно, чтобы вернуть её щекам румянец, а глазам блеск.       — Мила! Ханна! — позвала Ильва. — Не уходите слишком далеко.       Ханна закатила глаза и подняла моток синей шерсти с прилавка.       — Как будто мы дети.       Нина оглянулась. Родители Ханны, Ярл и Ильва Брум, следовали по набережной всего в нескольких ярдах от них. Оба высокие и статные, они притягивали к себе восхищенные взгляды. Ильва в тёплой бурой шубке, отделанной рыжим лисьим мехом, Брум в чёрной униформе, которую так ненавидела Нина, серебрянный волк дрюскеллей украшал рукав. Два охотника на ведьм шли за ними: золотистые длинные волосы, лица гладко выбриты. Только когда они завершат обучение и услышат слова Джеля на Рингкелле, им будет разрешено отпустить бороды. А затем они выйдут в мир с радостью убивать гришей.       — Папа, все собираются для какого-то шоу, — сказала Ханна, жестом показывая на дальний конец набережной, где была установлена импровизированная сцена. — Можно мы посмотрим?       Брум слегка нахмурился.       — Это случаем не одна из тех керчийских трупп? С их масками и непристойными шутками?       «Если бы», — угрюмо подумала Нина. Она тосковала по диким улицам Кеттердама. Даже сотня похабных, грубых выступлений «Зверской Комедии» была лучше, чем пять бесконечных актов фьерданской оперы, которую она вынуждена была посетить накануне. Ханне даже приходилось толкать её в бок, когда Нина начинала клевать носом.       — Ты захрапела, — прошептала Ханна, и слёзы текли по её щекам. Она пыталась сдержать смех.       Ильва, увидев покрасневшее лицо и влажные глаза дочери, похлопала Ханну по колену.       — Трогательная сцена, не так ли?       Всё, что Ханна смогла сделать, это кивнуть и сжать руку Нины.       — О, Ярл, — сказала Ильва своему мужу. — Я уверена, что это пойдёт девочкам только на пользу.       — Очень хорошо, — смягчился Брум, и они направились к сцене, оставив огорчённого торговца шерстью позади. — Но вы удивитесь тому, во что превратилось это место. Коррупция. Ересь. Прямо здесь, в нашей столице. Видите?       Он указал на сгоревший магазин, мимо которого они проходили. Самая обычная мясная лавка, но окна выбиты, а стены испачканы сажей.       — Всего две ночи назад в этом магазине провели обыск. Нашли алтарь так называемой Солнечной Святой и один... как её зовут? Линнея Водная?       — Леони, — мягко поправила отца Ханна.       Нина узнала о погроме, благодаря её контактам в Рингсе — сети шпионов, занимающейся освобождением гришей по всей Фьерде. Товары мясника выбросили на улицу, а шкафы и полки обыскали досконально, чтобы изъять спрятанные там реликвии — кость пальца Солнечной Святой и икону, нарисованную любительской рукой, где ясно узнавалась прекрасная Леони с волосами, заплетёнными в косы, и руками, поднятыми, чтобы вытянуть яд из реки и спасти город.       — Это хуже, чем просто поклонение Святым, — продолжил Брум, рассекая пальцем воздух, как если бы это оскорбило его лично. — Они называют гришей любимыми детьми Джеля. Словно их силы на самом деле являются его благословением.       Сердце Нины сжалось от боли из-за этих слов. Матиас так бы и сказал. Если бы не умер.       Её дружба с Ханной позволяла залечивать эту рану. У неё была миссия, цель, но боль никуда не уходила, и Нина подозревала, что так будет всегда. Жизнь Матиаса украли у него, и он никогда не сможет найти свое призвание. Я заслужил это, любовь моя. Я защищал тебя. До самого конца.       Нина сглотнула ком в горле и заставила себя сказать:       — Ханна, может, выпьем нектара?       Она предпочла бы вино, может, даже что-то покрепче, но фьерданским женщинам не разрешалось употреблять алкоголь, тем более прилюдно.       Торговец нектаром улыбнулся им. Но, когда мужчина обратил внимание на униформу Брума, его челюсть отвисла от изумления.       — Командир Брум! — сказал он. — Не желаете ли горячих напитков для вашей семьи, чтобы согреться в этот холодный день?       У мужчины были широкие плечи, толстая шея, а также длинные рыжие усы. Татуировки, опоясывающие его запястья, изображали волны, которые могли означать, что он бывший матрос. Или же нечто большее.       Нина ощутила странное раздвоенное чувство, когда увидела, как Ярл Брум пожал руку торговца. Почти два года назад, всего лишь в нескольких ярдах от того места, где они стояли сейчас, она дралась с этим человеком. Девушка смотрела на командира дрюскелей своим «истинным лицом», лицом Нины Зеник, кровь которой туманила юрда парем. Этот наркотик позволил одолеть ей сотни солдат, сделал невосприимчивой к пулям и навсегда изменил её дар гриша, наделив властью над мертвыми взамен живых. Она сохранила жизнь Брума в тот день, но сняла с него скальп, став причиной его лысины и шрама, лежащего у основания черепа, как розовый крысиный хвост.       Матиас умолял её о пощаде — для своего народа, для человека, который был ему вторым отцом. Нина всё ещё не была уверена, правильно ли поступила, согласившись на это. Если бы она убила Брума, то никогда бы не встретила Ханну. Могла бы никогда не возвращаться во Фьерду. Матиас был бы ещё жив. Когда она слишком долго думала о прошлом, то терялась в нём, во всех вещах, которые могли случиться. Слишком большая роскошь, чтобы позволять себе это. Несмотря на фальшивое имя, которое она носила, и искусственное лицо, созданное благодаря Жениным талантам портной, Нина была гришом, солдатом Второй Армии и шпионом Равки.       «Не теряй бдительность, Нина Зеник», — отругала она себя.       Брум попытался заплатить торговцу нектаром, но мужчина отказался от денег.       — Подарок в честь Винеткеллы, командир. Пусть твои ночи будут коротки, а чаша — полна.       Бодрый взрыв флейт и барабанов прозвучал со сцены, извещая о начале представления. Занавес поднялся, открывая зрителям нарисованную вершину утеса и миниатюрную рыночную площадь внизу. Толпа вспыхнула восхищенными аплодисментами. Они смотрели на Джерхольм, тот самый город, в котором находились, и на заголовок с надписью «История Ледового Двора».       — Вот видишь, Ярл, — сказала Ильва. — Никаких непристойных шуток. Правильная патриотическая сказка.       Брум рассеянно проверил свои карманные часы.       «Чего же ты ждешь?» — задавалась вопросом Нина. Дипломатические переговоры между Фьердой и Равкой продолжались. Ещё не последовало объявления войны, но Нина была уверена, что она неизбежна. Брум не согласится на меньшее. Она передавала армии те сведения, что ей удавалось узнать, подслушивая у дверей и за приёмами пищи. Но этого было недостаточно.       Тарелки разразились звоном: так начиналась история об Эгмонде, гении, которым были спроектированы и построены необыкновенные замки и величественные здания, в его ещё юном возрасте. Акробаты растягивали длинные мотки шелковой пряжи, образовывая серые шпили и блестящие арки высокого особняка. Зрители с энтузиазмом аплодировали. На сцене актёр с высокомерным лицом — дворянин, который не хотел платить за свой вычурный новый дом — сыпал проклятьями на Эгмонда. Прекрасного юного архитектора заковали в цепи и заточили в старом форте, находившемся на вершине утёса над гаванью.       Сцена сменилась, показывая Эгмонда в его камере во время сильного шторма под оглушительный грохот барабанов. Синие волны шелка разливались по сцене, символизируя наводнение, поглощающее форт вместе с королём и королевой Фьерды, находящихся в нём.       Работа под прикрытием заключалась не только в освоении языка или изучении местных обычаев, поэтому Нина хорошо знала фьердансике мифы и легенды. Это та часть истории, где Эгмонд должен был положить руку на корни дерева, которые пробьют стену его камеры. С помощью Джеля он использует силу священного ясеня, чтобы укрепить стены форта, спасти короля и королеву и заложить фундамент могущественного Ледяного Двора.       Вместо этого на сцене появились три фигуры — женщина, окутанная красными бумажными розами, молодая девушка в белом парике с оленьими рогами на шее и женщина с чёрными волосами, облачённая в синее платье.       — Что это? — зарычал Брум.       Но вздох публики сказал всё: Санкта Лизавета-среди-роз, Солнечная Святая Алина Старкова, и — великолепный штрих, отметила Нина, — Штормовая ведьма, Зоя Назяленская, вступили в игру.       Святые возложили свои руки на плечи Эгмонда, а затем коснулись стен тюремной камеры, и сплетённые кусочки ткани, символизирующие ясень Джеля, начали расправляться и раскручиваться, словно корни, расползающиеся по земле.       — Хватит, — громко сказал Брум, его голос разнёсся над толпой. Он казался спокойным, но Нина видела в нём холодную сталь, когда он сделал шаг вперед. Два дрюскелля последовали за ним, готовые в любой момент достать дубинки и кнуты со своих ремней. — Погода меняется. Спектакль продолжится позже.       — Оставьте их в покое! — крикнул мужчина из толпы.       Послышался плач ребенка.       — Это часть представления? — смущённо спросила женщина.       — Нам пора идти, — сказала Ильва, пытаясь увести Ханну и Нину.       Но толпа сомкнулась вокруг них, толкая к сцене.       — Расступитесь, — властно сказал Брум. — Или будете арестованы и оштрафованы.       Внезапно грянул гром — настоящий гром, а не жестяные барабаны артистов. Тёмные тучи так стремительно надвигались на гавань, что казалось, будто сгущаются сумерки. Море вдруг ожило, вода образовывала белые шапки, накатывавшие волны качали мачты кораблей.       — Джель в ярости, — сказал кто-то.       — Святые рассержены, — вторили в толпе.       — Расступитесь! — старался перекричать грохот надвигающейся бури Брум.       — Смотрите! — крикнул один из голосов.       Из гавани на них неслась огромная волна, поднимаясь всё выше и выше. Вместо того, чтобы разбиться о волнорез, она устремилась на набережную, возвышаясь над людьми стеной бурлящей воды. Люди кричали. Волна, казалось, начала закручиваться в воздухе, а затем обрушилась вниз на толпу — точнее на Брума и его солдат, заставив их растянуться на булыжниках под натиском воды.       Толпа ахнула, а затем взорвалась смехом.       — Ярл! — вскрикнула Ильва, пробираясь к нему.       Ханна удержала её.       — Остановись, мама. Он не захочет, чтобы его считали слабым.       — Санкта Зоя! — послышался чей-то вопль. — Она принесла шторм!       Несколько человек в толпе упали на колени.       — Святые! — воскликнул другой голос. — Они всё видят и защищают праведных.       Море волновалось, и волны, казалось, плясали.       Брум спотыкаясь поднялся на ноги. Лицо его было красным, вещи пропитаны морской водой.       — Встать, — прорычал он, рывком поднимая его юных солдат на ноги. Следом он направился в толпу, выдёргивая кающихся за воротники рубашек. — Встаньте с колен, не то будете арестованы за мятеж и ересь!       — Тебе не кажется, что мы зашли слишком далеко? — прошептала Ханна, взяв Нину за руку и слегка сжав её.       — Недостаточно, — пробормотала Нина.       Потому что представление и даже волна были лишь отвлекающим манёвром, инсценировкой Рингсы. Волна появилась благодаря проливному под прикрытием в одной из лодок в гавани. Сейчас, пока Ярл Брум и его люди находились в бушующей толпе, пока люди отвлечены начавшимся спектаклем, торговец нектаром скользнул в переулок и быстро махнул руками, разгоняя облака.       Солнечный свет пролился с небес на лавку мясника, которая подверглась погрому несколькими днями ранее. Стена выглядела чистой, пока торговец не откупорил бутылку, которую Нина подсунула к нему в тележку. Он выпустил облако аммония на краску, и сообщение, как по волшебству, проявилось через вывеску: «Linholmenn fe Djel ner werre peje».       Дети Джеля среди нас.       Это был дешёвый трюк, который она и другие шпионы использовали для отправки секретных сообщений. Но, как Нина недавно узнала в Кеттердаме, хороший обман —это целое представление. Повсюду вокруг себя она могла видеть, как люди изумленно смотрят на сообщение, украшающее вывеску, указывают на успокоившееся море, облака, плывущие своим чередом. Продавец нектара тихо возвращался к своему ларьку, незаметно вытирая руки.       Имеет ли это значение? Нина не знала, маленькие чудеса случались по всей Фьерде. В Хьяре повреждённая рыбацкая лодка была уже готова затонуть, когда залив полностью замерз, и моряки смогли благополучно добраться до берега вместе с нетронутым уловом. Следующим утром на стене церкви появилась фреска Санкт-Владимира.       В Фелстеде яблоневый сад надрывался от спелых фруктов, несмотря на холодную погоду, как будто Санкт-Феликс положил теплую ладонь на деревья. Ветви были найдены украшенными ясеневыми сучьями — символом благословления Джеля.       Половина города Кьерек слегло с огненной оспой, что почти равнялось смертному приговору. Кроме того, следующим утром фермер засвидетельствовал видение Санкты-Анастасии, парящей над городскими стенами с венком из листьев ясеня в волосах, а горожане проснулись здоровыми, их кожа была чистой от язв, лихорадка прошла.       Чудо за чудом создавали шпионы Рингсы и Второй Армии. Проливные заморозили залив, но также создали и шторм, разрушивший рыбацкую лодку. Шквальные вызвали ранние заморозки в Фелстеде, но Солнечные Солдаты заставили деревья цвести. И, хотя агенты Рингсы не создавали огненную оспу, у них были гриши-корпориалы, чтобы исцелять больных. Что же касается видения Анастасии, то просто поразительно, на что способны маленькое представление и рыжий парик.       Затем было странное бедствие, разразившееся к северу от Джерхольма. Нина не знала, что это было — природное явление или работа какого-то плута, работающего на Рингсу. Но она слышала, как некоторые шепчутся, что это работа Беззвездного Святого, возмездие людям Брума за религиозные налёты и аресты.       Поначалу Нина сомневалась, что чудеса имеют значение, боялась, что их усилия не больше, чем детские розыгрыши, которые ни к чему не приведут. Но тот факт, что Брум расходовал всё больше и больше ресурсов в попытке искоренить поклонение Святым, вселял надежду.       Брум вернулся к ним, на его лице была маска гнева. Сложно воспринимать его всерьез, когда он промок до костей и выглядел так, будто рыбы плещутся у него в ботинках. Нина по-прежнему держала свою голову опущенной, её глаза были отведены в сторону, лицо не выражало эмоций. Сейчас Брум был опасен, словно мина, готовая разорваться. Одно дело — быть ненавидимой или противостоять ему, и совершенно другое — открыто насмехаться над ним. Нина хотела, чтобы Фьерда перестала видеть в Бруме и его дрюскеллях мужчин, вызывающих страх, и осознала, кем они являются на самом деле — испуганными хулиганами, достойными презрения вместо почитания.       — Я провожу свою семью обратно в Ледовый Двор, — тихо сообщил он своим солдатам. — Запишите имена. Всех артистов и каждого, кто был на рынке.       — Но толпа...       Голубые глаза Брума прищурились.       — Имена. Здесь разит Рингсой. Если гриши здесь на моих улицах, в моей столице, я узнаю.       «Гриши уже в твоем доме», — радостно подумала Нина.       — Не будь так самоуверен, — пробормотала Ханна.       «Слишком поздно.»       Они сели во вместительный экипаж. Король и королева подарили Бруму один из шумных новых автомобилей, не требующих лошадей, но Ильва предпочитала карету, которая не извергала чёрный дым и с меньшей вероятностью сломалась бы при крутом подъёме к Ледовому Двору.       — Ярл, — подала голос Ильва, расположившись на вельветовых сиденьях. — Чем больше ты реагируешь на эту театральщину, тем большее одобрение она вызывает.       Нина ожидала, что Брум взорвется, но он долгое время молчал, глядя в окно на серую поверхность моря внизу.       Когда мужчина заговорил снова, его голос был размеренным, злость улеглась.       — Я должен был сдержаться, — он потянулся и сжал ладонь Ильвы.       Нина увидела, какой эффект оказал этот маленький жест на Ханну. Её взгляд туманили беспокойство и вина. Нине было легко ненавидеть Брума, не видеть в нем никого, кроме злодея, требующего уничтожения. Но Ханне он приходился отцом, и в такие моменты, как этот, когда он был добрым, рассудительным и нежным, он совсем не походил на монстра и казался обыкновенным человеком, который хочет лучшего для своей страны.       — Дело не в том, что кто-то устраивает беспорядки на рыночной площади, — продолжил Брум устало. — Если люди начнут видеть в наших врагах Святых...       — Есть и фьерданские Святые, — с надеждой сказала Ханна.       — Но они не гриши.       Нина прикусила язык. Может так, а может и нет. Сенж Эгмонд, великий архитектор, говорят, возносил молитвы Джелю, чтобы тот укрепил стены Ледового Двора во время бури. Но были и другие истории, в которых говорилось, что он молился Святым. Находились и те, кто верил, что чудеса Эгмонда не имеют ничего общего с божественным вмешательством и являются результатом его дара гриша, таланта фабрикатора, позволявшего ему воздействовать на металл и камни по собственному желанию.       — Святые Фьерды были благословлены Джелем, — сказал Брум. — Они были праведными людьми, а не... этими демонами. Но это ещё не всё. Вы узнали третью Святую, мечущуюся по сцене? Это Зоя Назяленская. Генерал Второй Армии. Ничего святого или естественного в этой женщине нет.       — Женщина служит генералом? — простодушно удивилась Ханна.       — Если можно эту тварь назвать женщиной. Всё в ней отвратительно и противоестественно. Гриши — это Равка. Фьерданцы поклоняются этим лживым Святым... Они дарят свою верность чужой державе, силе, с которой мы собираемся воевать. Эта новая религия представляет собой большую угрозу, чем любое поражение на поле боя. Если мы потеряем людей, мы проиграем битву ещё до её начала.       «Если я справлюсь со своей работой», — подумала Нина.       Она надеялась, что обычные жители Фьерды ненавидят гришей меньше, чем любят своих сыновей и дочерей. Большинство из них знает кого-то, кто исчез — друзей, соседей, родственников. Женщину, добровольно покинувшую дом и семью, опасаясь раскрытия своей силы. Мальчика, которого ведьмоловы Брума схватили ночью и подвергли пыткам и смерти. Может, с помощью её маленьких чудес Нина сможет дать Фьерде что-то, вокруг чего можно сплотиться, повод подвергнуть сомнению ненависть и страх, которые долгое время были оружием Брума.       — Присутствие Аппрата здесь подрывает всё, над чем мы работаем, — продолжил Брум. — Как я могу очистить наши города и поселения от иностранного влияния, когда еретик находится в самом сердце нашего правительства? Мы выглядим ужасными лицемерами, а он имеет шпионов в каждой нише.       Ильва вздрогнула:       — Он выглядит довольно пугающим.       — Это всё показное. Его борода. Тёмные одеяния. Он любит пугать дам своими странными высказываниями и подкрадываниями, но он не более, чем просто крикливая птица. И мы нуждаемся в нём, если хотим посадить Демидова на трон. Поддержка священника будет иметь значение для равкианцев.       — От него пахнет кладбищем, — сказала Ханна.       — Всего лишь ладан, — Брум барабанил пальцами по подоконнику. — Трудно сказать, во что на самом деле верит этот человек. Он говорит, что король Равки одержим демонами и Вадик Демидов помазан самими Святыми на правление.       — Откуда вообще Демидов? — спросила Нина. — Я так надеюсь на знакомство с ним.       — Мы охраняем его безопасность на случай, если равкианские убийцы задумают покушение.       Очень жаль.       — Он действительно Ланцов?       — Он имеет больше притязаний на корону, чем бастард Николай.       Экипаж, качнувшись, остановился, и они спустились. Но прежде, чем ноги Нины коснулись гравийной дорожки, к Бруму подбежал солдат со свёрнутой бумагой в руке. Мельком Нина увидела королевскую печать — серебряный воск и коронованный волк Гримьер.       Брум сломал её и прочитал записку. Когда он поднял глаза, выражение его лица заставило желудок Нины сжаться. Несмотря на мокрую одежду, унижение, испытанное в гавани, он сиял.       — Пора, — сказал он.       Нина увидела печальную улыбку Ильвы.       — В таком случае, когда придется нас покинуть, я буду ждать тебя каждую ночь со страхом в сердце.       — Бояться нечего, — сказал Брум, пряча бумагу в карман своего пальто. — Они не смогут противостоять нам. Наконец-то, наш момент настал.       Он был прав. У фьерданцев были танки. Пленные гриши, зависимые от парема. Победа гарантирована. Особенно, если Равка осталась без союзников. Я должна быть там. Я должна сражаться.       — Далеко вы поедете? — спросила Нина.       — Вовсе нет, — ответил Брум. — Мила, ты выглядишь такой напуганной! Ты так сильно в меня не веришь?       Нина заставила себя улыбнуться.       — Нет, сэр. Я просто боюсь за вашу безопасность, как и все мы. Вот, — сказала она. — Позвольте мне взять ваши пальто, так каждый сможет зайти внутрь и согреться. Вы должны как можно больше времени провести вместе до отбытия, как семья.       — Какое ты благословение, Мила, — сказала Ильва нежно.       Нина взяла их верхнюю одежду, и её рука тут же проскользнула в карман, где находилась записка.       Война приближалась.       Ей нужно передать сообщение своему королю.