Становление фальшивого шинигами.

Песчаная буря разыгралась не на шутку. Злые песчинки с противным скрежетом царапали бронированное стекло. Бездействие и ожидание. Как же он не любил эти две вещи! Особо оставаясь в плену неизвестности. Особо, когда дело касалось дорогого сердцу человека. Как легко и просто принимать решения касательно посторонних. Холодная голова соображала лучше, выбирала из множества вариантов тот единственный верный. Но брат. Кровь закипала от одной мысли о том, что ему могли причинить вред. Хотя кого он обманывал, он волновался теперь почти также за всех жителей своей деревни, особенно за молодежь, что поверила в него. Доверила вести свою судьбу. Доверила свои жизни. «Чертов твердолобый Наруто Узумаки»! Как просто было жить для себя любимого. Ни тревог, ни переживаний из-за кого бы то ни было. Твердолобый. Это он показал, что жизнь только для себя была и не жизнью вовсе. Способом зарыться в песок от окружающих, отгородиться от сего мира. Да, ему досталось крепко. Досталось от дорогого сердцу человека. Отец в погоне за силой здорово наломал дров в его, Гаары, воспитании. А ведь отец знал, что его младший сын, как и старшая дочь, имеет склонность к эмпатии. Он не мог этого не знать. Окунуть маленького эмпата в пучину всеобщей ненависти — садист, но что не убивает — закаляет, и теперь пробить его душевную броню можно только… лбом, что Наруто и сделал. «И как это у него только получается»? Он единственный шиноби, который мог вывернуть наизнанку кого угодно, обнажить всю душевную «гниль», и с успехом ее зачистить. Да, кровоточащие душевные раны, попробуй зарасти еще. Шрамы остаются катастрофические. Но шрамы — это не сочащиеся гноем язвы. Шрамы — это полученный и пережитый опыт, и этим все сказано. Тяжелое было тогда время. Ненависть и презрение окружали его во всех сторон. Этой пищей малыша, который хотел любви и ласки, искал дружеского расположения, кормили все, кому было только не лень. «Они отняли даже Яшамару», — кулаки Казекаге непроизвольно сжались. Он просто проанализировал тот день. Наплевал на боль в груди, что разрывала грудную клетку, лишала воздуха, жгла глаза. Яшамару не хотел говорить ему того, что сказал. Он любил своего племянника. Больше жизни любил. «Отец, что же ты наделал?! Ты заставил меня ненавидеть всех вокруг, даже сестру и брата, что, не смотря на весь страх и ненависть, что я выливал на них, все же любили меня, своего младшенького бестолкового, озлобленного на весь мир, полного ненависти брата!» Теперь у Гаары была сила, что способна сокрушать скалы. Любовь и признание для Казекаге как воздух для утопающего. Способность любить окрыляла, но и делала уязвимым. Уже не раз и не два Гаара размышлял о том, что будет, если его Однохвостому подарить немного любви, понимания, заботы. — «Что скажешь, Шукаку?» — по телу прошлась волна колкого жара, а в сознании разлилась волна почти детского упрямства. Иногда Шукаку был похож на капризного ребенка. Эдакий очень злой, жестокий детеныш великана. — «Что, хочешь мной своего пропавшего братца заменить?» — раздался в сознании очень громкий и высокий голос Однохвостого. Что ж, ожидаемый ответ. Но синхронная волна тревоги, разлившаяся в сознании, заставила прислушаться к внутренним ощущениям. Когда Гаара был во тьме, он не чувствовал так остро своего биджу. А теперь же улавливал малейшее настроение. Поначалу это было тяжело, как в детстве. Почти. Но это чувство… беспокойство. «Неужели способен переживать? Сопереживать?.. Нет. Глупость»! Гаара отошел от окна. Уселся в удобное кресло. На столе аккуратно лежали бумаги и письменные принадлежности. Любовь к порядку — это семейное. — Канкуро, где же ты?.. — мучительно простонал младший. Он прекрасно понимал, что его брат всего лишь приманка. Попытка выманить как можно больше ниндзя из Сунагакуре. Ослабить, чтобы нанести удар. И как Казекаге он, Гаара, не имел права идти у неизвестных на поводу, но тревога за здоровье брата сводила с ума. Вопрос о его жизни не стоял. Гаара верил, что Канкуро жив.

***

Единственная лампа, что освещала комнату, снова замигала, нарушая гнетущую тишину противным гулом и щелканьем. Канкуро злобно покосился на осточертевший до колик осветительный прибор, размышляя про себя, как было бы здорово, если бы этой проклятой лампы не было вообще. Пусть было бы темно, лучше темнота, чем этот въедливый гул. А еще он думал, что в этой комнате было бы значительно уютней и спокойней им вдвоем. Ему и сестренке Темари, нежели им же с отцом. Он стоял напротив сидящих на диване малышей, продавливал своей чакра-аурой, буравил немигающим взглядом. — Вы не должны играть и даже разговаривать со своим младшим братом! Это понятно! — говорит с нажимом Казекаге. Именно Казекаге, не отец. Канкуро вообще не понимал, как можно было не общаться с младшим. «Он ведь такие фигуры лепит из песка! И вовсе он не злой. Просо сдачи дать и взрослому может. Он вообще много чего может… и плевать, что про него говорят остальные… и что говорят про тебя. Что это ты его сделал… таким». Мальчик уже открыл было рот, чтобы сказать это своему отцу, но его перебила сестра. — Но как же так? Он совсем еще маленький! Гаара наш брат, в конце концов! Канкуро скрестил руки на груди и отвернулся, выдержать взгляд отца не хватало сил. Не было их и для спора. Темари совсем другая, она упряма и сильна. «Бесстрашная старшая сестра. Вдруг, у тебя получится переубедить отца, хоть шансы и невелики. Особо против отца. Против Казекаге». — Да как ты не понимаешь? Мы его любим! — упорствовала сестра. — Он чудовище! — гнет свое Раса, не слушая оправдания своих старших детей. Он досадливо морщится, считая, что без силы Шукаку деревня обречена. И тот единственный, кому досталась эта сила, не мог ею управлять. Более того, он был ранимым слабаком… слабаком, которого нужно стереть, как неудавшийся эксперимент. — А кто его таким сделал? Уж не ты ли?! — срывается Канкуро, вскакивая с дивана… чтобы безвольной марионеткой улететь в темный угол всего от одной родительской оплеухи. Замереть там, как сломанная кукла, у которой отрезали все нити разом. Марионетка среди других сломанных марионеток. — Канкуро! — кричит сестра, рванувшись за братом, но жестокий бесчеловечный взгляд Казекаге снова заставляет ее сесть обратно на диван. Девочка сжалась в комочек, поджав ноги. Больше она не смотрела в глаза своему отцу, и не посмотрит больше никогда. Никогда не назовет отцом, не обратится с банальными вопросами, которыми дети обычно донимают своих родителей. Отца больше нет — только Казекаге, жестокий правитель жестокой скрытой деревни, неласковой Страны Ветра. Раса сжал кулаки до хруста в побелевших костяшках пальцев. Он понимал, что терял. — Никогда! — утробно говорит он, нет, рычит, словно злой хищник, сражающийся за свою добычу. — Никогда вы больше не подойдете к Гааре. Будете делать, как я сказал! — он вышел в коридор, с яростью захлопнув дверь. От удара содрогается монолитная стена, падает картина, фотография матери. А вечно гудящая лампа, мигнув на прощанье, наконец-то погасла. Темнота и тишина, нарушаемая только плачем сестры. — Канкуро? — зовет, всхлипывая девочка. — Канкуро! — она на ощупь, осторожно, чтобы не задеть острые углы мебели, приблизилась к неподвижно лежащему в куче поломанных марионеток брату. — Ты живой? — она тоже знала, как тяжела рука Казекаге. Рука коснулась чего-то теплого и липкого. Всхлипы переросли в откровенный плач, полны бессилия и страха. — Канкуро, очнись! Канкуро…

* * *

— Канкуро… — звал до боли знакомый голос. Женский, но Темари он не принадлежал. Тонкие пальчики ласково прикасались к щеке. Канкуро никогда не был избалован женским вниманием, и это прикосновение, наполненное чуткостью и почти материнской заботой, вызвало такую волну трепета в душе, что хотелось улыбаться. — Очнись, пожалуйста… — сколько ласки и заботы было в этом голосе, что хотелось и дальше притворяться, наслаждаясь нежными прикосновениями девичьих рук. «Не хочу» Впрочем, даже если бы он и захотел, то далеко не факт, что получилось бы так резко взять и «очнуться». Как принцесса от поцелуя. Легко и просто. Полным сил. Сил как раз не было, даже на то, чтобы открыть, ставшие вдруг свинцовыми веки. Во рту ощущался противный вкус железа. Дышать было больно, но возможно. Сильно мучила жажда. — «Воды дайте. Пить хочу». — Парень пытался разлепить непослушные, словно склеенные губы, но ничего не выходило. Даже на такое простое действие не хватало сил. — Не тормоши его. Он и так уже не умирает, — прямо над ухом прозвучал незнакомый, очень низкий мужской голос. Абсолютно спокойный, даже умиротворенный, не несущий какой-либо угрозы или других ярко-выраженных эмоций. Этот голос породил в едва ворочающемся сознании ряд закономерных вопросов, касательно его, Канкуро, положения. Только парень понимал, что не сможет задать их, по крайней мере сейчас. — Погоди-ка, отойди, надо дать ему попить. Его мучает жажда, — снова он. Что-то зашуршало, и спустя некоторое время, кукловод почувствовал, как к нему прикасаются уже другие руки. Мужские. Сильные. Они аккуратно нажимают на подбородок, чтобы в приоткрывшиеся губы вставить обычную трубочку для питья. Живительная влага сама полилась в рот. Медицинская поилка. Канкуро уже был знаком с ними. Глоток, еще один. Силы потихоньку возвращались, вливались с водой в измученный организм. Казалось, с влагой возвращалась сама жизнь. — Ну, как? Хватит? — в его голосе проскользнуло удовлетворение. — Да, — хриплым шепотом произнес чунин, заставив себя открыть тяжелые веки. Первым, кого он увидел была Мацури, первая ученица его брата… «Мацури»? В ее темных глазах плескалась радость напополам с облегчением: — Смотри, Лис, он открыл глаза! — уже в своей привычной манере завопила девчонка, заставив Канкуро сморщиться от запредельности децибелов возгласа. — Хорош орать! — откуда-то раздался недовольный женский голос. С сонным рыком в Мацури полетела тяжелая белая … маска? От которой девушка едва увернулась. — Прости, — пискнула она, поднимая маску лисицы и глядя на источник незнакомого женского голоса. Будь Канкуро в форме, с удовольствием бы посмотрел на представление, но не мог сфокусироваться даже на стоящем перед ним мужчине. Тоже в маске лиса. Лис чуть наклонился вперед, разглядывая парня. — Мацури, не кричи так, — с укоризной произнес он уже знакомым низким, но довольно приятным голосом, — спящие нуждаются в полноценном отдыхе. Канкуро снова сосредоточился на маске, точнее ярких голубых глазах, что изучающее смотрели сквозь аккуратные прорези. Парень поймал себя на том, что ему не нравился этот пристальный взгляд. Слишком сосредоточенный, слишком пытливый. Создавалось ощущение, что этот человек пытался забраться ему в мозг и узнать, как все там работает. Он, Канкуро, ему еще все выскажет, что нехрен пялиться. Но сейчас не до этого. Его, чунина, волновал совсем другой вопрос. — Со мной были дети…. — прохрипел одеревеневшими связками, — двое… — С ними все хорошо. Они сейчас спят, вон там, — уже значительно тише произнесла куноичи, указывая пальцем направление. — Целы и невредимы. А бандиты… — она замялась. — С ними покончено. — Ясно, — уже спокойней произнес чунин. Он не стал высказывать вопросы, что роились в голове, как мошкара. Точнее, всего один вопрос. Как? Как все произошло? Как их спасли? Как они все оказались здесь? Он еще успеет задать эти вопросы, а пока… Он медленно обвел взглядом своды пещеры. Прислушался к завыванию ветра, шороху песка. — Где мы? И ты кто такой? — его требовательный взгляд остановился на парне в маске. — АНБУ из Конохи. Нас послали вашим бойцам в подмогу, когда похитители потребовали выкуп, — никаких эмоций, просто констатация факта. Канкуро закрыл глаза. Стиснул зубы в бессильной злобе. Опять его спасают шиноби из Листа. «Похоже, просить помощи у Листа уже вошло в привычку». Это было так унизительно. Казалось, шиноби Сунагакуре и сильнее и злее. Только толку, если хромала командная работа, то умение и сила превращались в ничто. Ему уже приходилось работать в Листе. Более того, он обучал малышей. Как-то попал на распределение по командам. Помнится, все тогда возмущался, зачем такие заморочки. А как показала практика, накама прекрасно дополняли друг друга в командах. Были, конечно, и узко специализированные тройки, заточенные под что-то одно, но их было мало. — Тебе сейчас отдыхать надо, восстанавливаться и набираться сил, а не думать о всяких глупостях. К тому весьма неуместных, — немного ворчливо проговорил АНБУ. Канкуро перевел на него ошалевший взгляд. Ему показалось, что этот масочник, читает его, чунина, кукловода, как открытую книгу. Он дернул рукой… Попытался. Адская боль пронзила от кончиков пальцев до плеча. Парень поник. Вспомнил, как ему молотом ломали руки… — Тебе крепко досталось, постарайся не шевелиться. Моя сестра ирьенин. Она из кожи чуть не вылезла, спасая твои руки. У нее не было приказа тебя лечить, но она не хотела, чтобы ты остался бесполезным инвалидом. Не делай ее старания напрасными и свою жизнь тоже, — мрачно проговорил парень, сверкая голубыми глазами. В голосе сквозила угроза. Нет. Предупреждение, не делать глупостей. Канкуро зажмурился, стиснул зубы, но все же проговорил: — Я знаю. Помню, тот вечер, когда… — он выдохнул. — Просто не люблю быть в долгу. Все отразилось в этой фразе; отчаяние от телесной слабости, горечь от поражения, унижение от принятия помощи. Гинжи это понимал. Чтобы принимать помощь так, тоже мужество нужно и не малое. Но лишь тихо произнес: — Понимаю, сам такой… когда-то валялся. Не парься ты так, лучше отдыхай, восстанавливай силы. Канкуро кивнул, но пристального взгляда так и не отвел. — Ты не ответил на вопрос. Где мы? Почему тут? — его голос был уже сильнее. Подскочившая Мацури поправила одеяло. — В одной из пещер, недалеко от Ущелья Ветров. В аккурат после боя нас застала песчаная буря. Уже почти сутки как мы здесь, — она уселась на пятки прямо у изголовья «кровати». Песчаная буря в конце зимы — это надолго. Он вздохнул. Задумался о том, что за них все волнуются, особо его брат. И за него, глупого сорвиголову и за малышей, студентов академии. — «Только бы глупостей не наделал» — Канкуро уже спокойней вздохнул и, покосившись на спящих малышей, умиротворенно закрыл глаза. Его дыхание выровнялось. — Похоже, заснул, — Гинжи снял маску, вытер пот со лба, с благодарностью вспоминая, как сестра его гоняла, обучая применять некоторые дзюцу без использования ручных печатей, одним голым контролем. Управление настроением и усыпление считались самыми легонькими в клане Яманака. Кто бы мог подумать, что это умение так скоро пригодится. — Мацури, я спать хочу, покараулишь нас? — он повернулся к замершей девочке. Казалось, она его не слышала… только видела. Во все глаза разглядывая точеные черты Лиса-АНБУ. «А сестра ведь предупреждала, что такое очень даже возможно.» — Мацури, ты меня слушаешь? — одевать маску уже было поздно. Девушка встрепенулась. — Что? А… да… Конечно покараулю! Отдыхайте… — она потупила взор, потом вовсе отвернулась, уставившись расфокусированным взглядом на вход. — «Час от часу не легче», — но вслух лишь нежно произнес. — Спасибо, Мацури, с тобой не пропадешь. Девушка, не оборачиваясь, кивнула, оставшись охранять это сонное царство.