One americano takeaway, please

      Тарталья буквально умирает от смеха, когда слышит обо всем этом в ломанном пересказе. Хлопает себя по колену, давится, и, честное слово, от того, чтобы не ударить этого Иванушку Итэра останавливает лишь Люмин, хлопающая его по плечу. И в глазах её читается: «Терпи. Я имею на это куда больше причин, но все же сдерживаюсь».       Пить с Тартальей вообще всегда было плохой идеей: он, конечно, секреты хранить умел, но и стебал за троих. Мысленно Итэр восхвалял Архонтов за то, что он не был знаком с Кэйей: Вселенная бы не выдержала этого союза.       — Если они действительно одинаковые в своем умении флиртовать, то знал бы ты, товарищ, как я сочувствую твоей несчастной нервной системе, — он вытирает слезы, собравшиеся в уголках глаз, и никак не может отдышаться, а Итэр искренне хочет его придушить. Он честно не понимал, каким образом они с Люмин спелись в своё время, да и не горел желанием понять. Ему вполне хватало того, что время от времени этот сорящий деньгами придурок вламывался к ним в квартиру и начинал сплетничать, как девочка-подросток, с его сестрой, а Итэр был скорее побочной мишенью. — Просто смирись: почти всё немалое расстояние до крепких отношений его придется тащить на привязи. Возможно, иногда пинать. Поэтому если вы уже хоть немного сдвинулись с мертвой точки, то хватай дьявола за рога! Пригласи его куда-нибудь.       Однако даже то, что он был вовсе не главным героем вечера, не уберегало от урона по самооценке.       — Да черта с два он сочувствует, — Люмин смотрит искоса, сжимая в руке стакан и давит в себе улыбку (а еще сестра называется, поддержка и опора, чтоб её). — Но доля правды в этом есть. А учитывая то, как он в свое время набегался хвостиком за своим домашним камнем…       — Эй, это грубо!       — …Не думаю, что между столь близкими друзьями есть большая разница в этом плане.       И Итэр хочет убить их. Обоих. Желательно медленно, заставляя мучиться так же, как они мучают его и без того несчастное эго. Итэр игнорирует детское и глупое желание надуть щеки, отпивает из своего бокала и недовольно вставляет свои пять копеек в диалог, обращенный к нему, но не требующий его участия.       — Вообще-то, вы ошибаетесь. Он назвал меня милым, и мы столкнулись руками, и…       — Значит, его уже пнул кто-то другой. Но на твоем месте, я бы не сильно полагался на помощь извне.       Возможно, если он сейчас попробует ударить Тарталью, тот будет даже рад. Возможно, от этого расстроится Чжун Ли.       На тонкой грани между насилием и дружеской беседой Итэра удерживают, на самом деле, лишь воспоминания о холоде чужой ладони на его собственной, которые всё ещё теплятся где-то за ребрами, и мысль, что следы от синяков будет муторно и тяжело замазывать, а заниматься этим перед утренней сменой вместо сна — неуважение к организму. А еще понимание того, что да, Чжун Ли-таки расстроится, как ни крути.       Итэр отпивает из собственного стакана и думает, что эти двое в романтике понимают примерно ничего, а потому, пользуясь тем, что они меняют тему разговора, продолжает слушать, подливая себе время от времени. В конце концов, если Чайлду так хочется поболтать обо всем на свете, то он не против послушать за компанию. Из его рассказов можно узнать много всего интересного.       Например, он так узнал, что Сяо и Чжун Ли «давние товарищи».       От осознания, что об этом ему разболтал Чайлд, тоже было несладко, но об этом он ещё поговорит со своим дорогим другом, когда тот вновь заглянет за молочным улуном.

***

      Итэр не совсем понимает, когда переступает за грань. Он понимает лишь то, что лежит в объятиях с Люми на её кровати, а мир вокруг мягкий и плавающий. Тартальи словно и не было, как и слов его: Итэр пытается вспомнить что-то, но сквозь марево сна ему не пробраться, а последние воспоминания словно рисунки на песке море слизало, настолько они размытые.       — Я пропал, и это окончательный вердикт, — слова повисают в воздухе, словно сказаны были не им, а Итэр смотрит мыльным взглядом и улыбается — пьяно, разморено и влюблённо до ужаса. Люмин продолжает гладить его по волосам, прижимая к своему плечу, и внимательно слушает весь тот бред сумасшедшего, что выливается на неё. Сопит ему в макушку, фырчит, когда непослушные прядки лезут в нос. У неё руки теплые и нежные, а футболка пахнет сигаретами почти так же сильно, как и кровать, но этот запах скорее ассоциируется с домом в последнее время, нежели с чем-то ещё.       Итэр знает, что Сяо тоже курит.       На задворках сознания мелькает мысль, что от него, наверное, тоже пахнет домом.       Люмин ему что-то отвечает, бормочет в затылок, и это ощущается как мурчание. Но переспрашивать ему лень, а ей, видимо, лень повторять, потому что на этом мурчании всё и заканчивается. Единственное, что он может разобрать — она улыбается мягко, спокойно. Почему-то кажется, что это мурчание должно было означать: «Ты только сейчас это понял?» — но Итэру всё равно на это, честно. У него под ребрами тлеет робкое счастье: не такое, от которого хочется смеяться и кричать на весь мир, а убаюкивающее, от которого клонит в сон. Ему нравится.       Он такое чувствует иногда, когда ловит теплые взгляды на себе во время работы. Только тогда тепло расползается ещё и по щекам, словно в поисках выхода из этого тесного нутра, в котором его становится слишком много, а сейчас оно копится внутри и давит на грудь приятной тяжестью…       ...Люми длинно выдыхает ему в затылок, проводит по вьющимся после косы прядям ощутимее: подсказывает, что он слишком громко думает. И сон от этих ласковых прикосновений окончательно его съедает.

***

      Сяо молчит. Смотрит на неё в упор, пытаясь, очевидно, прожечь дыру и чувствует, как на языке нежно тает тофу. Ему плевать, что в глазах Чжун Ли он сейчас выглядит, как неразумный ребенок, потому что то, чем они сейчас занимаются — тест на упорство, и если он его завалит, то Ху Тао будет помнить ему это до конца дней.       — Я сказал, что не буду этого делать.       Она же, в свою очередь, смотрит на него в ответ, показательно-спокойно отпивает свой бамбл и улыбается, словно знает, что выбора у него, в общем-то, и нет. Ну, точнее, есть, но он скорее станет её внеочередным клиентом, чем выскажет все в лоб.       — Тебе придëтся.       — Нет.       — Тогда он решит, что ты к нему безразличен.       Сяо скрещивает на груди руки и отворачивается показательно вальяжно, словно ей его личная жизнь нужна больше, чем ему самому… Но проблема была немного глубже, чем хотелось бы. Проблема была в том, что в последнее время держать руки при себе стало сложнее. Сяо хотелось его коснуться больше, чем раньше: может, то случайное столкновение, на которое его подбила, опять же, Ху Тао, вытащило забитое в самый темный угол сознания ещё в подростковом возрасте тактильное чудовище, а может, он и сам уже устал танцевать вокруг да около, не позволяя себе больше, чем случайные комплименты (на которые Итэр, кажется, вообще не обращал внимания), да сдержанные полуулыбки. Сяо не знал.       Он знал только то, что просто уверенно подойти, взять за руку и спросить: «Пойдем на свидание?» — в лоб, как предлагал Чжун Ли, было бы неимоверно глупо.       И, возможно, самую малость стыдно.       А потому он тяжело вздыхает, вытаскивает-таки из кармана пачку сигарет и закуривает прямо в офисе, не обращая внимания на громкие протесты хозяйки помещения. Ему нужно подумать, а никотин помогает соображать лучше.       В конце-концов, можно же придумать что-то лучше, чем стакан с написанным предложением, верно?       ..Верно ведь?

***

      Просыпается он в пустой кровати и заботливо укрытый пледом. Воспоминания вечера обрывочные, нечеткие, но в теле ломота приятная, и Итэр, кажется, до сих пор чувствует остаточное тепло чужих объятий, словно Люми ушла совсем недавно. Руки, конечно, немного затекли, да и шорты домашние с футболкой теперь придется стирать, но боже, почему они вообще перестали спать вместе? Он так не высыпался, кажется, с рождения.       Итэр переворачивается на бок. Тянет руку к тумбочке скорее через силу, нежели действительно желая вылезать из своего кокона, и проверяет телефон, сиротливо лежащий на тумбочке. Щурится от слишком яркого света, бьющего в глаза.       Восемь часов утра, три уведомления о сообщении. Итэр тыкает в первое попавшееся наугад, перечитывает пару раз, не совсем понимая смысл, а когда до него-таки доходит — падает на подушку со страдальческим воем.       И думает, что больше никогда не будет пить и говорить о своих чувствах к другим людям при Люмин.

Lumi-chan! 1! начал (а) диалог. Домой не вернусь, после работы ночую у Эмбер. И признайся ему уже, Архонтов ради, или это сделаю я.

***

      На смену приходится буквально выползать. Во-первых, потому что у кроватей было весьма неприятное свойство: они буквально его пожирали, заставляя оставаться в объятиях матраса и подушки до скончания веков — а во-вторых, потому, что среды были худшим и одновременно лучшим, что придумало человечество.       Лучшим, потому что каждый вечер среды, ближе к восьми часам, Сяо забегал за очередным стаканом американо и ужином. И худшим по этой же причине, ведь у Сяо было отвратительное свойство: в его присутствии Итэр неумолимо тупел и чуть ли не растекался очарованной лужей по стойке бара.       Итэр работает, поглядывая изредка на часы, и молится всем известным ему Архонтам, лишь бы не свалиться прямо на рабочем месте от тахикардии. Часовая стрелка только-только переползает за отметку «семь вечера», и до прихода неизбежного конца его прежней жизни (отчего-то казалось, что Люмин совершенно не шутила о том, что признается за него) оставалось всего-ничего. У Итэра дыхание ровное, на лице чистое умиротворение, а в груди теплится ощущение того, что удача обязательно ему улыбнётся вновь, но это все ровно до того момента, как знакомая темная макушка с бирюзовыми прядями мелькает в толпе гостей.       Сердце прыгает куда-то в пятки, а все, что у него оставалось от уверенности, спокойно можно сжать между пальцами и раздавить к чертям.       Итэр только сейчас понимает, что плана у него совершенно нет. И чувствует, как начинают потеть ладони. Итэр делает американо, улыбается и ловит улыбку в ответ, а в голове у него прокручивается одно только беспрестанное: «Твою мать, что мне делать?».

***

      Сяо чувствует себя идиотом. Нет, точнее, даже не так: он чувствует себя несамостоятельным идиотом, и от этого тошно становится. Он до последнего отказывался от этой затеи, приводил аргументы, почему это глупо, но Ху Тао оказалась сильнее, а Чжун Ли выбрал нейтралитет и не поддержал его пламенные отказы.       Предатель.       Поэтому он здесь: с маркером в кармане, абсолютной уверенностью в провале этой идеи и смущенным бариста перед ним. Итэр улыбается, передает стакан так, чтобы столкнуться пальцами вновь (и, вау, у него руки будто стали еще более горячими), а еще заливается краской даже без видимых на то причин. И Сяо готов умереть, отстаивая мнение, что это выглядит мило.       — Какой напиток ты любишь больше всего? — Итэр смотрит на него с недоумением и отвечает тихо, осторожно, будто ответ на этот вопрос может быть неправильным.       — Раф.              — Тогда я буду миндальный тофу и большой раф.       Мальчишка вспыхивает от этого, как спичка, (хотя казалось бы: куда больше?), но вбивает в заказ и ждёт, пока пройдет оплата. И улыбка у него при этом становится мягче. Светлее. Сяо отчего-то уверен, что никогда не видел такой нежности на человеческом лице, и думает, что вряд ли ещё увидит, а потому засматривается и сам не замечает, как выпадает из реальности, облокачиваясь на столешницу сильнее, невзначай склоняясь ближе, чем хотел.

***

      Итэр чувствует, что задыхается. Игнорирует вопли голоса разума, здравый смысл и то, что у него руки дрожат, Итэр ставит на стойку раф, наклоняется чуть ближе, чем следовало бы, и тихо говорит:       — Я освобожусь через час.