Парни из Йокогамы

      Интервенция (лат. Interventio — вмешательство) — военное, политическое, информационное или экономическое вмешательство одного или нескольких государств во внутренние дела другого государства, нарушающее его суверенитет.       Ирума Джуто — пятьдесят процентов мыслей на эгоцентрическую стратегию, пятьдесят на историю профессиональных идеалов. С автономией Чуоку бесчестно соглашается, на духовный переворот японцев как-то не рассчитывает.       Казалось бы, свои, но интервенция с дальнейшей диктатурой по всем диапазонам общества. И вроде как диктатура, но общество разрозненно и брошено на произвол судьбы.       Изголодавшееся по господству, оно взялось толкать «закон джунглей», делить объедки на меньшие куски, вгрызаясь в глотки таким же подкинутым извне методом. Куда не плюнь, обмоешь последки метода — смесь хворого грунта, пустого бетона с вкраплениями бездушного панорамного стекла и вездесущего колоранта. На этом фоне оккупация, в её составе вчерашняя шпана, таскавшая пакеты рамена из продмага напротив. «Жрать, спать, ширяться» — лозунг нынешней молодёжи. И в бизнес-районах шушера пожирнее, организует собственные дела под стать потребителям.       Ублюдок как каноничная фигура и пример для подражания. Сажаешь недорослей, сажаешь наваривающихся, а ублюдков меньше не становится. История раз разом одна и та же, идеалы циклично подвергаются сомнениям, в то время как серая политика циклично срабатывает и в сторону Чуоку, и в сторону Японии. Что из них государство и кто из них ведёт нашествие?       Ирума стабильно продвигается выше ради жизненной цели. Его разум словно отдельное государство со своей автократией и карьерным регламентом на года вперёд. Продумывает, куда внедриться выгоднее, не предаёт собственных устоев, играя дипломатические ноты. Дипломатические до времени, когда имеет дело со зверьём. И сам уподобляется животному, когда перенимает их повадки. — Ублюдок, быстро отстегнул! — наручники звенели на двух запястьях, сцепляя копа с гангстером в вынужденное сотрудничество. Очень дипломатичный способ использования зверья в целях повышения, ничего не скажешь.       Ком исступления давил, заставлял обыденно усмехаться в лицо опасности, однако полицейский почему-то не ощущал стабильного намерения унизить холодной расчётливостью, а только забавлялся эмоциональному взрыву известного якудза и вожделел пламя его темперамента с перчащим чувством, что на мир этого строптивого создания он сам не против повлиять.       Его влияние на людей будто интервенция, словно вторжение японских кораблей в края Приморья — очевидное и беспокойное. Ирума в клане бесцеремонно разводит свои порядки — слишком видный для крысы правительства, слишком мозговитый для случайной оплошности. Ирума внедряется в отшельнический мир одного морпеха — слишком честный для поддельного договора, слишком вычурный для местных условий.       Ему претит тождественность менталитета, собственное решение вмешаться в чужую метрополию, согласие бандита и военного, которые против травников, которые с ним одной крови. Два пика, так подло пронзивших его разум и сердце. Он не желает признавать, что независимость его внутренней державы что-либо рушит, отказывается кусать кормящую руку и довериться протекторату тех, кто ближе, чем он думал.       Отказывается до момента, пока образ хозяина не размывается. Пока цоканье шпилек не сменяется грохотом балморалов, твёрдость речи не очерняется избытком ненормативной лексики, а вместо роскошной широты души не начинает бесстыдно тянуть на сухощавую сколиозную гладь. Вернее, две глади, вторая крупнее и прямее будет.       Казалось бы, все виды интервенции запрещены международным правом, но его разум — не государство, а личные отношения — не политика, и в них вторгаться никто не запретит.       Ирума Джуто — пятьдесят процентов мыслей на эгоцентрическую стратегию, пятьдесят на понимание, что вторжение ведёт не он один.