Парни из Йокогамы

      Диафрагма пережата метанием отдышки, микрофон скользит в нитриле перчаток, злорадный кассетный смех одаряет издёвкой — аттракцион ужасов оккупирован отрядом. Преследуемые подонки изворотливей ожидаемого, низкосортные декорации с сенсорами затрудняют перемещение.       Поворот за угол вслед треску оконного стекла заранее кажется провалом. Задержка на пару секунд, и нахальный дрифт с улицы рубит беспощадной правдой. Погоня в локации дома приведений завершается не в пользу Йокогамы. — Успел повесить жучок, — рядом со ставнями высокий силуэт держится за локоть. — Ранен? — в ответ качает головой, его ложь выявляет запёкшейся кровью полукруг под засученным рукавом. — Она… зубастая какая-то, — на лице соратника сплошное недоумение.       Полицейский тем временем возвращается к прошедшим дням в офисной пыли архивов, к папкам с фотокарточками мутных девок. Стандартные крашеные проститутки из Ходогая в связке с дилерами. Молниеносные и жутко наглые, раз смеют нападать на военного с опытом. Район как раз под предводительством лидера дивизиона: его бойкая натура, видимо, на каждой дворняге сказывается. — Бешеные сучки. К тому же с сообщником, — минутную зависть к инородной метке на коже личного партнёра сбивают безрассудные доводы о вампиршах и зомби.       Малахольное время Хэллоуина голову забивает, не более. Все кровопийцы в эту ночь такие же поддельные смертные, как сам инспектор. Единственное отличие, одни проходят восьмой круг пьянства, другие гоняют за сбежавшими из-под начальства ведьмами. Ищейкой приходилось бывать не раз… Одно успокаивает: их главный сам согласился побегать. — Съебались? — примчался последним со сбитой дыхалкой. — Взят след. Мы за ними, — собрат по вредной привычке утвердительно кивает. — Я за ними. Ментов не зови. Мои бабы получат от меня же.       В прошлый год программу делала загробная вечеринка с абсентом и сладостями. Тогда Ирума наспех клеил клыки на клыки и мотал примостившегося Бусуджиму в туалетную бумагу, не ожидая затратных экспериментов от открытой сцены Мицудзавы. Тогда пришествие неизвестного в облачении жутко реалистичного боди-арта произвело небывалый фурор на толпу и товарищей, чья халатность в выборе оригинального наряда не шла ни в какое сравнение с тем, кто душой связан с днём усопших.       Никто не мог отвести глаз от теней на голых костях и иллюзии пустоты под ними. Расшитый рот подорвал художественные стежки, обнажил оставшееся человеческое в потусторонней фигуре — красные дёсны и язык, прежде чем покончить с гулом и смести массовку громом спикера. Сам эталон мрака проявил желание участвовать в костюмированном шоу и зажечь сцену!..       В этот год трое тихо вздыхали на пригорке, наблюдая пейзаж украшенных улиц в свету рыжих огней и злобно улыбающихся Джеков. Не видевшись неделями, они только вспоминали прошлогоднюю рок-звёздность лидера, чей образ ныне посредственен из-за глупой ведьмовской шляпы, любезно предоставленной кем-то из фанаток, и жевали тыквенные конфеты в прикуску к пиву, чей вкус больше не удивлял открытой сочетаемостью.       Во всяком случае, долго скучать им не дали. Троим выпала сладкая гадость: звонок боссу о якобы похищении вмиг испортил грандиозные планы на групповую прокрастинацию, вынудив компанию сначала шерстить район, а после пуститься в нелепую погоню сквозь разодетые массы в парке развлечений. В конце концов, прибыть к месту остановившегося датчика — роща у станции Камои.

***

      Трава и кусты, болота и лес, мигающая точка на приборной панели. В пресном свете автомобильных фар полоса ещё зеленеет, однако, чем дальше отводишь глаза, тем непрогляднее поросли, тем ветви путанее с небом.       Небом сложно назвать вывернутую наизнанку бездонную пропасть и затерявшуюся в ней крону. Дорогой вряд ли опишешь чуть примятую траву у обочины, уплывающую вглубь чащи узким тоннелем из сцепленных сучьев. — По карте там Козукуэ. Если они скрылись в здании, застанем их врасплох, — поджогу ломит под весом солдата во главе строя, — Вы идёте? — Тише, — замигал второй фонарик, — Тут слышимость хорошая. — Ага, как услышишь чего, сразу ускачешь поджавши хвост, — третий следовал по протоптанному пути, осматривая вздымающиеся во мраке стволы и, по возможности, недовольное лицо второго.       Тот, не растерявшись, делает подлянку. Звучит непринуждённо, но, благодаря шёпоту, с морозящим оттенком. — Кстати, пару недель назад неподалёку расследовали убийство с расчленением. Некоторые конечности до сих пор не найдены. — Пиздец как интересно. Хочешь себе гнилой сувенирчик? Попроси Рио разок прописать в челюсть, твои зубы как раз соответствуют. — Отказываюсь. И… я тоже слышал про случай по радио. Убийцу ведь так и не нашли?       За шумом хвороста вдруг громкий стрекот живности. Окончание фразы и томительное молчание. Температура занижена, воздух хладный и ничуть не колеблется. — Издеваетесь? — Саматоки нарушает заледеневшее положение, — Тихо, бля! — и обрушается на резко засмеявшегося Джуто. Развеявшись секундной склокой, парни маневрируют дальше по следу.       Стебли бамбука стоят вплотную, образуя подобие лабиринта — почти что живая изгородь в японском исполнении. Ил под ногами проваливается, стекаясь со рвов по двум сторонам замка. Раньше овраги затрудняли проникновение врага, теперь чужакам так же приходится утопать в водянистой земле с полботинка, что делает Козукуэ поистине идеальным местом для избавления от улик. Кто знает, может это оставшаяся конечность чвакает под подошвой… — Вокруг ничего. Займусь поиском входа, — голос оторвавшегося от дуэта донёсся до ушей будто издали.       У двоих странное предчувствие, когда Бусуджима уверенно снимает доску, ограждавшую карамэтэ1. Дыра меж деревянными столбами выглядит совсем неприветливо, под стать оборонительной системе древнейшего замка. Сюда бы экскурсии водить, да только техника безопасности хромает — столбы прогнили глубже зубов копа за спиной. Впрочем, ведущий упрямо лезет. Убеждён, что брёвна не клонятся, а доверять ему для соратников в порядке вещей.       Сырой запах выбивает из колеи. Покрытия грязнее подходов — пыль поднимается вперемешку с трухой из панцирей насекомых. Живых такая же тьма — перебирание лапок по влажным стенам усугубляется значительным эхом, щёку с порога обрамляет лоскут паутины в связке с её создателем. Шеи касается волна мурашек, когда зоркий напарник смахивает восьмилапое с затылка. — Эта часть относится к хонмару2, — и прихрамывает вдоль каменного откоса. — Охвати по периметру, — ведёт Ирума. После быстрого кивка широкая спина теряется во мраке. — Значит, на Рио обходные пути. За мной ниномару3, — Аохицуги откланяется, пока оставшийся не хватает под руку.       От внезапного жеста слабое замешательство: ладонь чуть сжимают, в глаза предостерегающе заглядывают. Лицо до жути серьёзное. У самого зрачки бегают и бровь дёргается. Тягучее промедление обостряет фантомное предвкушение неладного. — Не боишься? — и вдруг коп ласково улыбается. — Да иди ты, — тон низкий, но от родной издёвки дышать и правда легче. Реальная жизнь — не фильм ужасов, чтобы стрематься разделиться.       Сняла бы эта мысль тревогу за парней. Особенно за Рио, он стал покачиваться при ходьбе и сдерживать дыхание. Напрямую не спросишь, будет храбриться. «Должно быть, мерещится», а нервы треплет порядочно.       Больше рухляди у стен, ярче сырость воздуха от спуска. Складские помещения едины с казармой. Если окружение древнего зала хоть как-то тянет на культурный отдых, то недра фундамента приёмом не радуют — гниль вековых запасов щиплет гортань, свербит в носу, зубы скрипят, крепко стиснувшись. Даже курить расхотелось, такое у якудзы впервые. Впрочем, где гниль, там и прогнившие душонки. И он не про Джуто.       Щёлкнув по кнопке фонарика, Саматоки затаивается у прохода. Порог противно лязгает при вторжении. Не критично — пусто, одни мешки с тканью кучкуются у полок. Ноет доска под весом, нога опирается опасливей. Ни признака жизни. Если беглецы не здесь, то достанется кому-то другому или сразу двум. — Хватит нагнетать, — приказ самому себе и движение дальше, комната за комнатой, — Услышали ещё на подходе? Должно быть, прячутся, — лишь решает ищущий, как под кофту забирается дуновение сквозняка.       Разворот. Густиться тьма в конце коридора, ветер охватывает деревянные покрытия вместе с лунным светом, пролезающим сквозь щели по верхам. Ход один, вентиляции нет. В таких условиях никто не обойдёт преследующего, если уже мошки путаются в волосах, мешая обзору. Пальцы лишь тянутся к непослушной чёлке, как ухо улавливает еле заметный стон. Треск. Грохот.       Большой палец у кнопки. Его владелец не обращает внимания на собственный тремор и ступает от пяток на мыски к другим баракам. Несколько шагов до источника шума. Звук меняется, сужаясь до твёрдого клацанья, нарастающего с приближением.       Удар. Дверь швырнуло к наличнику. Секунды продолжают течение, наполняясь шёпотом стужи. — Всего лишь сквозняк, — Аохицуги готов поклясться, что поседел повторно.       Седеет до сих пор, сердце не хочет униматься. Фонарь вновь включён, однако поднявшаяся пыль не идёт на пользу видимости. Он мнётся у порога, не ловя каких-либо зацепок, и спешно покидает проклятое помещение. Надо изучать внимательнее, но тело не совладает с разумом и порывается вернуться к команде. Ноги сами ведут под влиянием нетерпения: два шага, три…       Стопа приземляется на поддон. Характерного скрипа быть не должно. Человек в тихом одиночестве уверен, что сделал два шага. А слышал три. Отчётливо.       Теперь пряди треплют щёки, напоминаю паутину на старте исследования. В горле сушит до боли, вой сквозняка схож с жалобным плачем, внутри всё жмётся и переворачивается. Ни капли не успокаивает!       Кап. Со лба на кончик носа катится пот — очевиднейший признак животного страха. Испарина осаждает спину, стучит в ушах, бомбит в мозг, на памяти которого одна издёвка партнёра. — Подошва в пол отдаёт, не более, — Саматоки рывками продвигается по коридору. Из кожи вон лезет, не поддаваясь панике, успевшей обострить весь организм на незамедлительное дезертирство.       Искусственный свечение охватывает дыры за громоздким шкафом последней каморки, подобные той, через которую они вошли в здание. Хоть имеется желание довольно присвистнуть, потайной ход в старом замке — классика жанра. Тот, что побольше являет коморку с проржавевшим красноватым стулом в окружении плесневелых стен и рубленных верёвок. Пыточная? Концепция вынуждает ёжиться. Второй мал для лаза, в нём ярче чужеродное мельтешение.       Беззвучный вдох. Больше никаких призраков сознания. Напротив, в проёме отсутствующей доски тощий мужик явно из плоти и крови роется в ящиках из-под риса. Руки заняты пакетиками с белым содержимым, часть быстро убирается в карманы. Не рис, очевидно. — Работёнка для Джуто, — ликование велит связаться с товарищами. Славный момент оттягивается, когда в глубине помещения резко вырисовывается другой силуэт. — За вами хвост. Мент уже видел клетки с ходячими девками, — бесстрашно басит показавшийся. — Громила на стрёме, главный в корпусе. Первого запятнали ещё в Мицудзаве. «Запятнали?!» — горло натянулось до трещин от вспышки видения багрового под рукавом Рио. — Отлично. В три двадцать потащим к баракам. Ладони мокнут вслед за лицом. — Очкарика в кладовку. На белобрысого сразу двоих пустим. Сейчас с ним Шин. Язык липнет к нёбу — сообщников больше предполагаемого. В глазах искрит белый с чёрным — Рио, Джуто, он сам обнаружены и оцеплены. Клетки с девками — работорговля или попытка удержать нечто опасное? Шин — кто? Его поджидали — где?! Коридор длиннее дороги в Ванган: он оборачивался, осматривал, если только не…       Скрип доски за спиной. Готовый микрофон скользит по влажной ладони. Фонарь потерян в суете, глухой стук проламывает до немого крика.       В один момент Саматоки беспечно светил в завесу пыли. Один раз он плюнул на третий звук шага не от его ноги. В какой-то из них ожидал истинный преследователь. Совсем рядом с ведущей рукой, с головой, с беззащитным телом: кто-то дышал у виска в затемнённом углу, неторопливо следуя за жертвой по направлению к ловушке.       Кто-то сейчас дышит в спину, пока ослеплённые ужасом глаза по инерции ищут потерянный свет вместе со стремительно угасающей надеждой. Находят лишь тупой удар в затылок.       Свет померкнет. Отбивная под черепом, мороз металлического каркаса, тугие верёвки и онемевшие руки встретят жертву с приходом в сознание. Язык не послушается, губы зальёт кровавой слюной, ссадины по уголкам рта возопят от натяжения ткани. Прозрение с мрачным осознанием сшибёт болью свирепее рези в предплечье.       Не шевельнуться, не повернуть шею, не унять притупленного нытья поодаль. Дёрнешься — цепь лязгнет. Зрение сфокусируется, но рассудок отвергнет увиденное.       Фигура в приевшемся до мерзости пиджаке надвигается, на смену нытью идёт знакомый до гадости хрип, разодранная шея чужеродного пухнет под засор воздуха. Дичайший рык виснет в нём же — гнусная провокация. Раздробленные очки на полу ломаются под неестественными изгибом конечности — скверное издевательство. Мертвец, так одиозно копирующий до тошноты склочного напарника, остервенело мечется в поиске снеди. Погано. Тяжко. Страшно...       Инерция взывает к воплю отчаяния. Кляп и ошмётки рационального его пресекают, не поспевая за импульсами в теле. Оно давно бьётся в истерике. В такт ему коробиться пыточный стул — беспощадный приговор за капризную спешность и юношескую безудержность.       Соль у век гасит вид подбирающегося неосознанного спереди, звон цепи притупляет рычание другого безмозглого позади. — Джу-у-уто… — Уйди, подбородок острый! — он не терпит, когда Саматоки утыкается в ямочку на плече, не обращая внимания на предупреждение.       У челюстей желчь пенится, у щёк сетка сосудов вздымается бугорками, у впавших глаз влага остатков человеческого неудержимо иссыхает. Когда-то родное любимое лицо подвержено не трагическим эмоциям, одному лишь физическому фактору. — Ри-и-ио… — без всяких примесей болтологии жилистые руки в тотчас же обвивают со спины, кутая затёкшие мышцы в мантию греющей верности.       Ужасающая сила, сминающая кожу до посинения, и чертовски знакомый болотный запах вперемешку со зловонием трупного разложения оттягивает второй разрыв от уха до ключицы. Рык утробнее, укус плотнее, близость глубже проникнувших под кожу клыков.       Всхлип не распознан нежитью — их прощальная встреча ни разу не трогательна. Глаза, заплывшие от гниения, не узнают вспухшие от слёз. Без меры мучительна картина предначертанного. Преследователь будет сожран собственными напарниками. «Двое на одного…» — очертания костюма и камуфляжа очернены. «Так…» — смертельные метки на руке и шее ядовито сочатся. «Нечестно…» — клочья мяса, слившиеся с венозной жижей, мелькнули в алых зрачках прежде, чем те потухли. Проклятый Хэллоуин, с которым они теперь связаны не только душой, но и телом.