Инквизитор Лавеллан

Инквизитор Лавеллан боится огня.

***

      Маленькие язычки пламени тихо потрескивают, извиваясь, на подушечках пальцев, обжигают их до волдырей. Он пытается терпеть, удержать огонь подольше, чтобы порадовать Хранительницу, но скоро боль становится невыносимой, и он «стряхивает» огонь на жухлую траву. Всю жизнь из неё он забрал в прошлый раз, искры гаснут, а он ещё некоторое время трясёт обожжённую руку, пока не вспоминает про недавно выученное заклинание. Тихо ругается и тут же оборачивается назад, почти испуганно. Хранительница молчит, будто не услышала, а он, собравшись, набирает воздуха в лёгкие. Выдыхает на руки, мысленно читая короткую формулу, и кожа покрывается слоем льда. Ломкий, быстро тающий, но всё же лёд. Хранительница Дешанна наблюдает в паре шагов. Она не произнесла ни единого слова за прошедший час урока, но он чувствует укор. И молчит сам. Ждёт. Смелости заговорить первым ему не хватает. — Эта магия — часть тебя, — говорит Хранительница медленно, невозмутимо, но Алларос всё равно ёжится, вжав голову в плечи. — Почему ты себя боишься?       Алларос молчит. Ему нечего сказать и вместо ответа смотрит на руки, блестящие мокрым деревом из-за стекающей воды, где виднеются волдыри. У него нет шрамов от огня, рано или поздно залечивает, призвав всё имеющееся мастерство целителя, но на что-то существеннее ожогов и мелких порезов его не хватает, теряет сознание от напряжения. — Не знаю, — признаётся он.       И повторяет всё сначала. Искры на кончиках пальцев легко контролировать, как и температуру тела. Затем, если сосредоточиться, они разворачиваются, становясь теми самыми язычками, которые от него требуются. И всё идёт наперекосяк — сердце учащённо бьётся, он сам непроизвольно задерживает дыхание и смотрит только на собственные руки, мир перестаёт существовать, смазываясь и скукоживаясь, как горящий папирус, до рук и огня, оранжевого пятна на глазах, ослепляющего до белизны.       Ему страшно.       И снова ожог.

***

      Разжечь огонь намного проще. Высечь искру кремнием над еловыми ветками и смотреть, как танцует красная в золотом дева на иголках, легко и радостно. Совсем не те змеи, что он держал в руках под присмотром Хранительницы. Алларос сидит у костра, обхватив согнутое колено, пострадавшее от его неуклюжести, одной рукой. Второй он выделывает плавные движения над самим жаром, меняя форму идущего дыма и языков пламени. На эту простенькую трансформацию его хватает.       Кенджи подошёл как всегда бесшумно. Чересчур бесшумно, даже для эльфа, ни единая травинка, листочек или маленькая веточка не согнулась, сломалась или зашуршала под ботинками из мягкой оленьей кожи. Он проскользил будто поверх лёгким ветерком и для Аллароса стало неожиданностью увидеть его медью отливающую макушку и хвост над правым плечом. — Охота прошла удачно, подцепили взрослого оленя, — сообщил Кенджи, крутя подобранную по пути веточку между пальцами. Привычки здороваться у него не было, как и прощаться, говорил, что там, откуда он родом, не привыкли разбрасываться словами. — Это хороший лес, много дёрна и мало болот. До ближайшего поселения три дня пути, можно задержаться на подольше, — Кенджи подкинул веточку в огонь, языки пламени обняли дерево, проглотив его. Алларос представил, что такие «языки», шершавые и горячие, точно у дикого кота, срывают с него верхний слой кожи, и отодвинулся от костра. Кенджи — он не мог поймать взгляд, но почувствовал его — наблюдал украдкой, через чёлку, пряча тревогу под спокойствием, в дёрне, сцепив пальцы, словно обещая больше ничего не брать. — Но я хочу посмотреть, что на окраине. Лес огромный, как Бресилиан, но должен быть у него край, ведь так? И на людей посмотреть хочу, может, они даже на вас похожи, раз рядом живут, — Кенджи всё говорил и говорил, чуть раскачиваясь вперёд-назад, назад-вперёд. Алларос слушал его рассуждения об охоте, лесе, людях, погоде и форме стрел, прикрыв глаза. Кенджи всегда много говорил и не имел привычки допытываться, что случилось. Этот вопрос («что случилось? Что случилось? Что слу-? Что? Чт…» повторяют по кругу все, кому не лень, с фальшивым беспокойством. Он не винит их, но… он бесполезен, бес-по-ле-зен, никчёмный маг, тянущий клан в бездну, они должны были оставить его умирать, оставить, оставить, ос.) Алларос практически ненавидел. А Кенджи говорил, вытягивая словами гной из страха, вины, раздражения и стыда, смеси грязи с пеплом, неизменные спутники после каждого урока.       Близится год, когда кланы соберутся в условленном месте для обмена, и Алларос сильно сомневается, что найдётся клан, готовый принять такого бестолкового мага, как он. Если ему дадут умереть в лесу, под открытым небом, на подушке из сухих листьев и травы, он может быть спокоен. Но вдруг его найдут храмовники? Цепные псы Церкви, из-за которой эльфы потеряли Долы. Вот это страшно. Страшнее смерти от голода и переломанных костей.       Кенджи коснулся его плеча кончиками пальцев, несмело и осторожно, смущаясь. Алларос отвёл взгляд от огня. Жар никуда не делся. Кончик уха дёрнулся, но никто этого не заметил. Кенджи сидел совсем близко и Алларос видел, насколько красные у него ресницы, мог посчитать медные веснушки и заглянуть в сливово-чёрные глаза, блестящие, точно озёра в звёздную ночь. Тлеющий уголь в руках. Алларос чувствовал тёплую кожу предплечий под ладонями и неуверенно, краснея до корней волос, поддался вперёд. Кенджи мягко приобнял его за плечи костлявыми пальцами с мозолями от лука и трещинами, куда забилась трава и песок.       Огонь между ними всё трещал, пока не прогорела последняя ветка. Страх никуда не делся, но Он почти не обращал на него внимания, улыбаясь счастливо по-детски в чужие губы.

***

Огонь был везде.

Он осознал этот простой факт слишком поздно, чтобы попытаться сдержать его или убежать, как порывался.

Он был в кольце огня.

Багрово-оранжевые языки лизали ему пятки, дотягивались до шеи, ушей и рук, наступали на спину и грудь со всех сторон, душили гарью и падающими ветками огромного леса.

Лесной пожар почти невозможно унять. Ветер разносит его на мили вперёд.

Он не мог пошевелиться, глядя в огненную пасть белыми от ужаса глазами. Она же сожрёт его, проглотит, сорвёт кожу, словно дикий зверь. А он её добыча.

Перед глазами чернеет.

Он жмурится в ужасе. Ему страшно. Он едва дышит. Ему больно.

Тихий хруст, с каким он накрывал землю покрывалом из льда.

Но он не помнит ни одного заклинания, со страху память отшибло напрочь, так откуда же тянущий холод и хруст?

Он всегда думал, что Кенджи похож на огонь, но никогда настолько буквально. Как огонь может потушить огонь?

Если только

Страх отступает. А огонь приближается. Уже другой.