Инквизитор Лавеллан

***

      В Изумрудных могилах Соласу, несмотря ни на что, нравится. Нравится мертвецкое? спокойствие этого места, густой туман тишины, который иногда пытаются прорвать пищащие наги и беспокойные бараны-августа. Попытки увязают в смоле здешних гигантов и можно представить, что ты совершенно один. Практически не видна неправильность этого места — заменяющие людские надгробья камни с рунами, крыши орлесианских усадьб, покинутых и пустых, шёпот красного лириума и вопль дракона над головой. Это мешает, это неправильно, так не должно быть. Одиночество, иллюзорное чувство всамделишности нарушаются такими вот «мелочами». Соласа это не на шутку злит, но он старательно прячет колючий гнев. Коул в Скайхолде наверняка слышит его. Хочет помочь? Солас качает головой. Не поможет. Никто — и Коул — не поможет.       Он прохаживается в паре ярдах от лагеря, заложив руки за спину. Отмечает, что Завеса не толще, чем на Священной равнине. Названия тоже неправильные, слишком… Буквальные, конкретные. Солас помнит совсем другие: красивые, мелодичные, длинные. Солас помнит всё другим. В лагере, говорит Дориан, от мыслей Соласа «фонит». Термин забавный, Солас его запоминает на случай, но с Дорианом соглашается. Магия позволяет мыслям материализоваться, не дословно и маленькими порциями, а Соласу, ввиду некоторых особенностей, порции достались несоизмеримо больше. Нельзя об этом забывать.       Тихий шелест. Почти тот же, что от лёгкого ветерка, но Солас настораживается почти инстинктивно. Едва ухом не повёл в нужную сторону, но вовремя опомнился. Ему нужно слушать Тень. Забавно, что Сэра понимает и не понимает его одновременно.       Шелест повторяется. А Солас исчезает — сливается с зеленью, пропадает в ней, пропуская через себя магию, что сделает его невидимым для существ по Ту сторону. В Тени его видят наверняка, но он не спит — не смогут подойти близко. Из зарослей выходит чёрное животное. Присмотревшись, Солас понимает, что это волк, из тех, что в Ферелдене и на равнине. Стая за ним не следует — одиночка. Больше, чем ферелденские, костлявее, чем орлесианские (Солас приучил себя к этому нелепому разделению, внутри возмущается, но вслух ничего), но глаза не горят зелёным пламенем— Тень волка не тронула? Солас чувствует, это не так. Странно…       Двигается животное осторожно, хромая на одну лапу, заднюю. Солас подходит ближе, просто чтобы убедиться в собственной правоте, но волк неожиданно щерится. Скалит зубы, морщит влажный нос, припадает слегка к земле, готовясь прыгнуть, и рычит предупреждающе. Глаза — две золотые звезды, обращены на него. Солас замер. Всё таки он прав, животное попало в разлом Завесы, раз чувствует скрытое магией существо. Но почему не напало сразу? Ещё беспокоят глаза — какие-то неуловимо знакомые.       Из интереса он делает несколько шагов в сторону, проверяя, не случайность ли реакция волка. Тот повернул морду и уставился на него опять. Насторожённо, но не по-звериному. Нет страха перед невидимой опасностью — удивление, что происходит? Бей, беги или замри, таковы правила выживания. Этот волк балансирует между ними. Не бьёт, не бежит, но и не замер. Странно.       Солас не хочет умереть с разорванным горлом и уходит на приличное расстояние, чтобы успокоить животное. Волк рычит какое-то время, но успокоившись, выпрямляется, чёрные уши торчком, носом втягивает влажный воздух. Оборачивается к Соласу, всем корпусом. Кончиком хвоста из стороны в сторону размашисто, на морде — сосредоточенность. Запах скрытого магией можно учуять или это последствие соприкосновения с Тенью? Солас не уверен, он сидит на куске колонны, свалившейся с огромной высоты (свалившейся с неба — он это помнит, в тот день рухнули всё небесные дворцы), наблюдая за волком также, как тот — за ним.       Хромающий волк оказывается рядом на удивление скоро. Снова втягивает воздух и поднимается на задние лапы, уперев передние левее скрещенных ног. В солнечном пятне серебром блеснула седина, на глазу странный шрам — будто вырезанный на кости.       Солас снимает маскировку, магия дымкой растворяется, возвращаясь в Тень. Волк нисколько не удивлён его появлением — наклоняет голову и приоткрывает пасть, будто приветствуя. На пасти тоже шрам. Солас уверен, что и под шеей найдёт рубец. И тянет руку проверить. Неосознанно.       Мех густой, пушистый, найти удаётся не сразу, но когда пальцы обводят шрам — Солас не сомневается, что прав. От шеи ладонь скользит к макушке, за одно ухо, где тот же знакомый ему шрам. А волк совершенно по-собачьи ластится к его холодной руке, не убирая «улыбки» с морды. Солас видит в зрачках собственное, пусть слегка искаженное, лицо. Спокойное. Как и волк, за ушами которого треплет.       «Он знает, что я понял», — думает Солас. Волк смотрит на него доверчиво и понимающе. Из-за «улыбки» — насмешливо. А хвост таки виляет. Ни один уважающий себя волк не станет вилять хвостом перед двуногим, но этот себя не уважает, вот, в чём проблема.       Солас спрашивает: — И давно?       Он не опускает руки, волк меняется и ладонь оказывается на затылке эльфа Аллароса Лавеллана. Кривая улыбка — вырезанная. — Давно, — согласно кивает он. Сидит неудобно, вот-вот упадёт прямо на Соласа, а потом оба кубарем на мох и траву, влажную от недавнего дождя и пахнущую скорбью. Солас в скорби кое-что понимает. Он убирает руку и даёт место рядом — тощий Инквизитор обязательно поместится. Тот, чуть поколебавшись, подтягивается к нему. — Десять лет, если точнее. — Ты всегда волк? — продолжает Солас. «Оборотничество», как это сейчас именуют, он знает досконально, но пока не видел практикующих отступников или магов из Круга. Наглядная демонстрация сидела рядом. — Часто, — пожимает плечами Алларос. Солас не уверен, чьи у него глаза — эльфа или волка? Эмоции, отражающиеся в них, где-то посередине. — У меня их три. На другую форму сил много уходит, третья от случая зависит. Остальные неудобные. — Это какие же?       Алларос поджимает губы. На одной неглубокий шрам. — Медведи. Змеи. Друффало. И дальше. Неповоротливые, пугливые, большие. Чересчур маленькие. Волк — где-то посередине, — нехотя отвечает он, сводя плечи. Так намечающийся горб заметнее. — Я должен был догадаться, — качает головой Солас. — Глаза слишком жёлтые. И некоторые шрамы скорее от животных потасовок. — Побочный эффект, — хмыкает Алларос, подтянув ту ногу, что была сломанной лапой. — Я сам учился. Следил часами за стаей и учился, но характер тот ещё был — вот и поплатился отметинами. Ухо не оторвали, уже хорошо. — Но попытались.       Алларос смеётся. — Точно, пытались. Вожак одной стаи, у самых Земель Коркари. Здоровый был гад. Там я и перекинулся в волчью шкуру, странно получилось, — хмурится, припоминая. — И часто ты это проделываешь? — Теперь реже. Раньше мог подряд несколько дней, — без смеха, с толикой грусти. Скучает по времени без ответственности за весь мир? — Но здесь хорошо. Не смог удержаться. — Хорошо, — соглашается Солас, поднимая голову. Кроны деревьев зелены до неестественности, солнце пробивается сквозь их густоту пятнами, а кое-где неохотно и после рассвета на Изумрудных могилах продолжает царить полумрак. Мертвецкий. Он вздрагивает, почувствовав холод. Изумрудные рыцари — стражи Долов, павшие защитники помутневших осколков империи. Солас почти скучает по Священным равнинам. — Если забыть, что это могильник, — добавляет он с горечью. Горечь и скорбь на вкус одинаковы. «Соли много». — Умереть свободным не так уж плохо, — тихо возражает Инквизитор. Солас поворачивается к нему — видит задумчивость на лице, нахмуренные брови, переплетённые длинные пальцы. Чувствует знакомую горечь. — Я бы хотел умереть в таком месте. Тогда из трупа прорастёт дерево, такое же огромное. — Мне кажется, лучше занять мысли чем-то другим. Смерть наступит, так или иначе, но время у тебя есть.       Алларос начинает слегка раскачивается вперёд-назад, назад-вперёд. Задумчивое выражение никуда не девается. Солас ждёт продолжения. — В том-то и дело, что почти нет, — вздыхает он тяжело, с мукой и смирением одновременно. Солас вопросительно поднимает брови. Инквизитор скорбно улыбается зелени и камню. — Поэтому и пытаюсь жить за счёт животных. Выходит не очень, но я пытаюсь. Хочу успеть пожить, пока мир не разорвёт.       Солас понимает, о чём он. Лучше, чем хотелось.

***

      Коул слышит. Слышит отзвуки, удар монеты о дно пустого колодца, мыслей, голоса воспоминаний, смазанные в одном, громкие в другом, шёпот неясный Тени переливающейся. Всё это слышит, когда нужен им. Он нужен — он помогает, распутывает бережно комок боли, горечи, злости, ненависти, отчаяния, грусти, тоски, злобы, всё это он старается обратить в умиротворение, смирение и покой. И тогда мысли не шумят, заглушая все звуки, голоса не мешают спать, а шёпот ненадолго затихает. Убрать насовсем Коул не может, как ни старайся. Что-то мешает. Может, то, что отныне помнят? Как мальчика Коула в странной шляпе, не духа-демона, одна нога здесь, а другая Там, мальчика, который хочет помочь и помогает. Это не изменилось. Но теперь ему помогают в ответ. Коул хотел, чтобы тому, настоящему Коулу они смогли помочь. До того, как случился кривой нож в мокрой от липкого страха руке. Коул помнит, что он нуждался в помощи. А нужна ли ему помощь? Он не знает.       Над головой громко каркнули. Захлопали крыльями, перелетев на другую балку, дальше от него, чтоб точно увидел. Когтями держится неуверенно, перья не чёрные — серые, глаза жёлтые, но должны быть чёрными. Шёпот Тени не громче, чем старая Песня Каллена и Варрика, сияние тусклое. Коул пытается услышать боль, но чувствовать ненастоящих животных труднее, чем людей или настоящих. Это сбивает с толку. Он неуверенно подходит ближе, ворон перелетает ему на плечо, клюёт не сильно, здороваясь. Перья под ладонью очень мягкие, тело — разрезано и сшито снова, боль помнит, но не всю, кусками разбитого стекла, острого, настоящего, режущего кожу, но тупится воспоминаниями. Воспоминания больнее битого стекла. В воспоминаниях он       Ворон каркает испуганно, слетает с плеча как сбитый порывом ветра. Коул трясёт головой. Трудно. — Ворон — потому что летает? — спрашивает. Утвердительно каркнули. Он услышал: «в полёте свобода, как тогда…». Потряс головой, шляпа сбилась. — Свобода Арлатана не была настоящей. Не как в небе, — грустно. Боль цепляется крюками, рвёт пополам, но держит. Солас не понимает, хочет он той свободы? Инквизитор верит, что она была такой. Вера — кора дуба, лезвие кинжала, кровь, горящая листва и соль-металл на языке, кричать нельзя, крик это слабость, глохнет в глотке, как же больно, но я должен, чтобы Хранительница гордилась, стыдно за слабость, больно больно больно Крови потоп, слишком много красного, красный как у храмовников, тех, других, но в крови нет старой Песни, она… Другая.       Снова ворон каркает. Укоряя и качая головой, вцепившись в перила лестницы на крышу. Коул виновато опускает голову. Чья свобода настоящая?       Вера Инквизитора — ложь.

***

      К забавам орлейского двора Морриган давно успела привыкнуть. Порции поменьше, сами блюда безумнее с каждым приёмом, наряды помпезнее, слова вычурнее, масок столько, что сливаются в одну, развлечения бесполезнее, чтобы кичиться мелкими успехами и тараканьей вознёй. Как, например, сейчас. Охота на виверн: прославленные охотники хвастают количеством трофеев, рассказывают, во сколько лет убили первого бронто и прикидывают размеры здешних виверн. Если не знать правил Игры, кажется, что это пустая трата времени. Морриган же следит за Инквизитором Лавелланом, которого пригласила на забаву императрица. Надо думать, в благодарность за спасение. Ну-ну. Вокруг Инквизитора будто барьер, никто не решается подойти близко с заверениями в поддержке и преданности общему делу. Отдувается леди Монтилье, без толку многозначительно покашливая и косясь в сторону эльфа, ещё недавно поразившего двор знанием этикета, любезностью и остроумием. Сейчас ничего подобного не наблюдалось. — Вы из сочувствующих вивернам, милорд? — интересуется Морриган, в охоте участия, как придворная чародейка, не принимавшая, но одетая по случаю в высокие сапоги, плотные штаны и дублет. Шапочки с пером она, увы, не нашла. — Я из тех, кто считает охоту ради забавы варварством. Странно, что дикари при этом долийцы, — цедит нелюбезно Инквизитор, уставившись мрачно, словно убить собрался на опушку леса, где всё прибавлялось праздного народу и охотников. Гремели капканы, арбалеты, цепи. Лаяли оглушительно собаки. — Примите участие в забаве, как того требует этикет. Иначе зачем, как думаете, пригласили Инквизицию? — Сожрать, — как тесаком отрезал эльф, морщась. Гадливость. Морриган невозмутимо и чуточку с ленцой продолжает увещевания: — Известна ваша слава Драконоборца, леди Монтилье обеспокоилась, чтобы она дошла до императорского двора. То, что вы наблюдаете, проверка, оправдаете ли вы эту славу, загнав всего навсего виверну. Понимаете, милорд? — вопросительно, без привычного едкого сарказма. При дворе Морриган научилась носить маски, без труда менять одну на другую. — Понимаю, — подумав, медленно кивает Инквизитор, прикусив губу. Он явно что-то задумал: лицо просветлело, в глазах заплясали хорошо знакомые демоны. Морриган щурится кошкой. Приятные воспоминания о другом эльфе захватывают, но совсем ненадолго. Сходство Инквизитора Лавеллана и Стража Махариэля ей таки не почудилось. — Леди Морриган, не возражаете, если я ненадолго оставлю вас? — Нисколько, милорд.       Инквизитор, сильно прихрамывая, отходит на приличное расстояние, пока вдруг не оборачивается к ней, остановившись. Она вопросительно изгибает бровь. — Как у вас с трансформирующими чарами, леди Морриган?       Она делает вид, что задумалась, приложив палец к губам. — Лучше мне даются иллюзии, милорд. — Уверен, мы что-нибудь придумаем, — Инквизитор улыбается. Точно как Терон — немного смущаясь, но искренне, без мысли польстить или лизоблюдства. Порой она ловила себя на том, что скучает. Морриган ответила тем же. — Наверняка.       То, что охота окажется менее предсказуемой, чем рассчитывала знать, стало очевидным, когда погасло солнце. Вернее, так им вначале показалось. На деле — его закрыл дракон. Чёрный блестящий дракон, о котором никто ранее не слышал. «Откуда он взялся?!», собирался кто-то крикнуть, но рык твари оглушил собравшихся. Собаки беззвучно заскулили и пустились наутёк, дамы попадали в обмороки, не забыв глянуть за спину, чтобы приземлиться на подстилку из травы и опавших листьев, а не в навоз или ямку. Императрица Селина, не изъявив желания хотя бы взвизгнуть, спокойно подняла висящий на цепочке монокль и, прищурившись, следила за драконом. Тот в свободном падении, поджав крылья и бешено крутя раздвоенным хвостом, летел прямо на них. Все, кто не успел рухнуть или сбежать, замерли, онемев от ужаса. Сейчас они бы не смогли вспомнить собственное имя, не то, что молитву Создателю и Невесте Его Андрасте.       До земли оставалось сотни три футов, но дракон легко распахнул крылья, проскользив брюхом по листве ближайшего дерева. Дерево покачнулось и заскрипело, дракон взлетел, сопровождая манёвр яростным воплем. Раскинутые шатры затрепетали от порыва ветра, палатки рухнули. Селина с трудом удержала шляпку на голове, перо защекотало в носу. Интересно, есть у этой особи название? Она бы предложила «Ревун».       Ревун кружил над временным лагерем, изредка громоподобно всхрапывал, атакуя их странной красноватой жидкостью, в которую втягивало нерасторопных подданных. Бестолково крутились, пытаясь выбраться, но жидкость, точно болотная тина, не желала отпускать. В полной мере насладившись тем, как согнулся Алоис Бередюль, плюмаж парадного шлема которого увяз в красной «тине», а поднять забрало мешали склеенные руки, Селина критически оглядела поляну. Солдаты Инквизиции вели оставшихся на ногах через лес, им Ревун совершенно не интересовался, некоторых тащили на самодельных носилках. Для полноценного отступления их было слишком мало, а большая часть шевалье увязли. Селина недовольно зацокала языком. — Ваше величество, — напряжённая, точно ожидая удара, Искательница Пентагаст приблизилась к ней, держа прямоугольный щит над головой. Селина, не дожидаясь дальнейших расшаркиваний, быстро нырнула под него, вовремя угадав следующую атаку с воздуха. Дракона она больше не видела, зато избежала судьбы Алоиса, кричавшего от ужаса. Искательница быстро повела её в чащу, разрубая мечом низко растущие ветви. Селина не отставала, на ходу соображая, откуда могла взяться тварь. Она знала о пещере в нескольких часах езды, бывшем логово великана, но живущие поблизости крестьяне не жаловались на драконов. Стало быть, тварь кочующая? И скрытная. Для дракона поведение непривычное. Селине хотелось бы услышать мнения Морриган. А ещё лучше — Инквизитора. Куда-то они запропастились… Ей вовсе не улыбалось узнать, что в слухах о связях придворной чародейки с эльфами больше правды, чем пауков на императорской кухне. Что если Морриган, поддавшись увлечению очередным эльфом, оставит двор? Это же политический скандал!       Морриган выводила руками в воздухе руны и шептала формулы давно изученного заклинания. Руны — её дополнение, подсмотренное у хасиндских шаманов. Флемет бы не одобрила, она всегда говорила, что руны — костыль для мага, а не необходимость, дрессировала сложными певучими формулами, которые требовалось произносить невербально и никак не помогать руками. У Морриган, естественно, получалось. И естественно она пошла наперекор матери, продолжая использовать руны.       Инквизитор Лавеллан сидел на черепе дракона, в прошлой жизни лошадином, и с уважением разглядывал сотканного из блестящего чёрного дыма дракона. Поменьше, чем натуральный, но не менее жуткий для неподготовленной знати, рычащий, хлопающий крыльями и плюющийся сгустками вполне реальной липкой жижи. Морриган иллюзией, чего таить, гордилась. Признавала слабость маленькой девочки, которой чужое одобрение льстило. Убивать её Морриган не хотела.       Дракон прочертил косую петлю, ушёл в бочку, словно намереваясь сожрать орущих в ужасе шевалье и парочку охотников на лету. Инквизитор, не вставая, одними губами прочёл заклинание и звонко щёлкнул пальцами. Вызванная им яркая, но слабая молния попала дракону точно по лопаткам. Морриган медленно опускала руки и иллюзия эффектно, с треском и хрипом якобы предсмертным свалилась в гнездо виверн, они с Инквизитором заприметили его во время прогулки. Без маны величественная тварь скукожилась до трижды увеличенной туши друффало, украденного с ближайшей фермы. Разбуженные виверны всполошились, толпа накрыла мясо быстрее, чем смог бы заметить человеческий глаз. Далёкое щёлканье челюстей, жадное порыкивание и визг ссорящихся тварей человек тоже бы не услышал. Морриган осталась вполне довольна и отряхнула штаны от поднявшейся тучи пыли. Инквизитор слез с черепа. От дракона, каким эльф был вначале маленького представления, остались разве что глаза. Ярко-жёлтые, не менее яркие, чем у Флемет. Второй оборотень, способный обратиться драконом. Морриган, в таком случае, предстояло занять третье место, оскорбительное для честолюбивой ведьмы Диких земель. Придворную чародейку вопросы первенства пока не волновали. Она наслаждалась полуденным солнцем, приятно разливающимся теплом по открытой шее и ладоням.       Отличный день для сорванной охоты.