Половина жизни

Зеркальный ад окутало тёмно-красное марево – так светятся неоновые дорожки вдоль коридорах в изакая-барах. Инфернально, еле заметно дребезжа, подрагивая в напряжении. Цукасе бы понравилось. Впервые за долгое время он вспомнил о нём. О своём творце, отбитом на всю голову. С учётом сделанного — чем Мицуба отличается от поехавшего близнеца Аманэ? Цукаса хотя бы не превращался в берсерка, одержимого обидой. Мальчик-психопат со злым духом вместо души просто дурачился, стараясь почувствовать веселье, интерес, жажду, привязанность, хоть что-то вообще. Битый час Мицуба пытался всеми способами вытащить Тэнджи-куна, безвинно пропавшего в омуте зеркала. Он приказывал, умолял, орал, шептал, нырял в разные времена и комнаты, пытаясь его найти. Без толку. А может, попробовать обменять Тэнджи на кого-нибудь ещё? — Как же низко ты пал, — осудил Мицуба своё отражение в очередном зеркале. — Тебе ничего высокого больше и не светит, а значит, сойдёт, — осклабился его зеркальный двойник. Мицуба опешил. Как на Третью Тайну, на него все эти зеркальные штуки не распространялись. Может, когда становишься смертным хотя бы наполовину, эта ачивка слетает? Третий опасливо повёл рукой, глядя в зеркало. Отражение пришло в норму и повторило движение. Вроде, отпустило. А может, вообще показалось? Крышечка у него явно протекает. Разве это он? С искаженным злобой лицом, которое он когда-то считал милым, по-птичьему острыми чертами и тёмными, какими-то злодейскими глазами. Он медленно провёл когтями по бледной щеке и губам. Вместе с движением они превратились в пальцы; балахон и шафр исчезли. Прав ли Тэнджи, что он не такой? Или как раз самый что ни на есть такой? Почувствовав сомнения стоявшего перед ним человека, зеркало исказилось и, недолго побурлив, выбросило на поверхность несколько образов. Первой появилась Мицуба-сан. Она печально покачала головой. — Мой Соскэ был нежнее, мягче, уступчивее. — Он был тряпкой, об которую все были рады вытереть ноги, – раздражённо отозвался Мицуба. — Избегание конфликтов – неплохой путь без насилия. — К безвестности. — Быть известным за счёт причинения боли другим – ужасно. Соскэ был чутким, а ты безразличен к чужим переживаниям. Мицуба набрал воздуха, чтобы парировать, но отражение изменилось: там уже стояли одноклассники. Шушукались и показывали на него пальцами. — Это тот монстр! — Жуть! Монстр! — Кто захочет с ним дружить? — Он опасный, его надо изолировать! — Пусть сидит в своём чулане с чучелами! — Сами вы чучела! – обиженно пробормотал обсуждаемый, всё больше чувствуя, что все эти слова, как осколки, проникают под кожу. Ах, вот как это работает. Такие стёклышки режут не хуже настоящих. Когда он в следующий раз посмотрел в холодный омут, перед ним стоял Коу. С пронзительными голубыми глазами, непослушными вихрами, вечно присобранный, готовый ринутся на помощь, нацепив свой незримый, но по-любому помпезно развевающийся геройский плащ. Мицуба впился ногтями себе в ладони. — Тебе так сложно, потому что ты – не настоящий. Кукла. Кусок человека, кусок демона. Каша из низкопробных аякаши. Моккэ и то целостное тебя. — А нахрена тогда ты этой кукле дал жизнь? — выплюнул Мицуба, понимая, что перепалка с несуществующим Коу — просто идиотизм, но промолчать было невозможно. — Настоящий Мицуба был милее. И улыбка искреннее. С ним никогда не было таких проблем. По его вине люди не пропадали в Зеркальном аду. — С ним не было проблем, потому что ни для кого из вас его тоже не было. Невидимый мальчик. Зря не подал заявку в школу Людей Икс. Иллюзия его не слушала. — Ты никогда не станешь им. Навсегда останешься проекцией, номером два. — Уголок рта Коу дёрнулся. — Точнее, три. Для меня — после него и семпая. Тыдыщщщ! Это злость снова обрела форму шарфа — и вот уже нет зеркала. Бадуммм! Ещё одно, в тяжёлой раме, полетело на холодные гранитные плиты и треснуло. Мицуба тяжело дышал и озирался по сторонам — что ещё разбить, кому треснуть? Бзззынь! Очередная тысяча сверкающих зеркальных брызг рассыпалась по залу. — Ай! В чувства его привёл вонзившийся в палец осколок, отскочивший от пола. Парень обессилено опустился на пол и, привалившись к колонне, спрятал лицо в ладонях. — Какое же ты днище, Мицуба-кун. И в этот раз тебя уже никто не спасёт. Придётся самому. Силы покинули каждую его клеточку, навалилась усталость, сознание поплыло. Возможно, это был сон, но ему показалось, как одно зеркало шепнуло: — Попытайся. И Мицуба провалился в забытье. х х х Коу бесился, как никогда в жизни. Сначала на Мицубу, потом на себя – и так заходил на новый круг. Пронеслись послеобеденные занятия, закончилась футбольная тренировка, а досада по-прежнему зудела где-то в затылке и под рёбрами, заставляя зубы и кулаки сжиматься. Коу выписывал восьмёрки (а, может, и пентаграммы) в холле закрытого старого крыла. Как Соскэ не понимает ценности своей жизни? Как он может рисковать тем, что у него теперь есть? У них? Цап! Кто-то схватил его за ворот пиджака. Коу мгновенно развернулся и инстинктивно выбросил руку с посохом вперёд, упираясь в грудь стоящего перед ним… Паучары. — Цучигомори-сенсей?! — Йо. — Здрасти. Я не хотел на вас, ну, э-э-э. Парень поспешил спрятать артефакт. — И тебе не хворать. Не мог не прервать твоё броуновское движение. Хорошая реакция, кстати. — Спасибо, — неловко отозвался экзорцист. — Вы нашли путь обратно? Ну конечно, тупица, раз он здесь. — Как видишь. Меня успели забыть? — Удивились, что вы исчезли. Влюблённые старшеклассницы убивались какое-то время. И учительница младших классов, та, что с мелированием, кажется, обиделась, что вы вот так ушли, не попрощавшись. Цучигомори явно был доволен эффектом. Улыбнулся уголком рта, отчего его типичное скучающее выражение лица обрело больше человечности. — Ничего, скоро снова встретимся. Но пока здесь посижу, пожалуй. Устал от суеты. Ни в одном из миров нет покоя. Он бесцеремонно сканировал Коу взглялом. — В тебе что-то явно изменилось. — Наполовину отдал свою жизнь, — пожал плечами Минамото. — Это считается? Бровь учителя ненадолго приподнялась. — Давненько я о таком не слышал. Забавно. — Давненько? — Зацепился за слово парень. — А раньше слышали? — Возможно, — уклончиво отозвался Паук. — Хотя я всё-таки о другом. Ты как будто повзрослел. Нашёл своё предназначение? — Ммм, — Коу потёр шею. — Вроде как. Но потом сильно разозлился на источник этого предназначения, — без особого желания пояснил Минамото. — Человек не может быть предназначением, — мгновенно отозвался Цучигомори. Прозвучало неожиданно жёстко. — А… его счастье? Может быть предназначением — сделать его счастливым? Защитить? — За чей счёт? — А? Цучигомори потёр переносицу, и на мгновение в его глазах мелькнула усталость, которая казалась едва ли не старше этих стен. — Извини, у меня свои болевые. Скажи мне, юный экзорцист, эта защита — она для него или для тебя? Чтобы успокоить свой страх, что он оступится, и тебе придётся снова хоронить того, кому ты подарил жизнь? Коу замер, словно его хлопнули по лбу его же посохом. Всё, что казалось таким ясным и правильным — защита, забота, долг — теперь рассыпалось в прах, обнажив простую, уродливую правду: он боялся. Боялся до тошноты. Что Мицуба сорвётся, станет монстром, и всё, что Коу сделал, окажется напрасным. Его личным провалом. — Я... я волнуюсь за него, — выдавил он, и голос прозвучал слабо даже в его собственных ушах. — И просто... я, кажется, никого толком не спасаю. Седьмой — сам сильнее многих. Семпай выкарабкалась и без меня. Коу вздохнул, но тут же поспешил объясниться: — Я, конечно, этому рад! А Мицуба... я ему жизнь дал, а теперь не могу спасти даже от самого себя. От этих... откатов. Он снова ведёт себя как Третья Тайна, скрывается в Грани и вредит себе. — Мальчик стиснул посох изо всех сил. — Моих усилий всегда недостаточно, что бы я ни делал. Цучигомори слушал, сняв очки. Он начал протирать их краем пиджака. Выходило только хуже – мутное пятнышко сильнее размазывалось по линзе. Вот так всегда. «Надо было купить те салфетки в Daiso», – подумал он про себя, а вслух только раздражённо цыкнул: — Тц. — А? — Я не тебе. — Паук водрузил очки обратно, и мир снова стал мутным и нерезким, как его собственные воспоминания. — Волноваться и душить — разные вещи. Ты подарил ему жизнь, а теперь пытаешься прописать ей сценарий. Как будто он персонаж в плохой пьесе, а ты — режиссёр, который панически боится, что актёр забудет текст. Коу уставился на него, ожидая продолжения. — Мне много лет, парень. И я повидал всякого. У меня тоже были моменты, когда я хотел – а может, и мог кого-то спасти. От них самих, от мира, от судьбы. Цучигомори замолчал на несколько тягучих секунд. Минамото знать не знал, что перед внутренним взором учителя пронеслись картины из прошлого, где один ученик, совсем ещё пацан, делился с ним мечтами о космосе, хотя предначертана ему была вполне скромная жизнь учителя. И каким шоком стал его поступок – изменивший, сломавший всё в обыденном течении судьбы. Мог ли сэнсей всё это изменить? Или хотя бы быть ближе к мальчику в те моменты, когда улыбка неловко маскировала безысходность в глазах? Этажом выше хлопнула дверь в кабинет. Скорее всего, покинул рабочее место засидевшийся за проверкой тестов учитель. Или с трудом заставил себя собраться ученик, которому не хотелось домой: его там ждали только нравоучения от родных за низкий балл на контрольной. Резкий звук заставил Цучигомори нехотя вынырнуть из тоскливых воспоминаний. Он продолжил: — В итоге я спасал только своё шаткое представление о том, как всё должно быть. И знаешь, что я получил? Одиночество и сломанные судьбы тех, кто мог бы выбрать свой путь, если бы я не мешал. Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину коридора с весом гранитной плиты. — Я видел, что происходит, когда дар превращается в долговую расписку. Они либо ломаются, подчиняясь, либо сбегают. В твоём случае он, похоже, сбежал в единственное место, где его перестают судить, — в свою собственную природу. Иронично, да? Коу не нашёлся, что ответить. Горло сжалось. Он представил Мицубу там, одного, с этими шепчущими зеркалами, и почувствовал, как что-то рвётся внутри. — Я не хотел... — Никто не хочет, — перебил Цучигомори. — Но гиперопека — тоже насилие. Коу опустил голову. Он хотел дать опору, а построил клетку для своей птички. — Что... что мне делать? — спросил он голосом, в котором не осталось ни прежней уверенности, ни злости. Только потерянность. — Перестать быть его тюремщиком и начать быть чем-то другим. Не кричать «куда ты лезешь!», а предложить: «Постой, давай подумаем, как сделать это безопаснее». Это сложнее. Это требует доверия. И именно этого у тебя пока в дефиците. Ты хотел быть его спасителем, а стал... чем-то вроде надзирателя. Скучная роль, поверь. Цучигомори вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть прожитых лет и неправильных выборов. — А теперь, если позволишь, я пойду. Меня ждёт унылое, трезвенное межпространство и тоска по хорошему сётю. Ты же, — он ткнул пальцем в направлении Коу, — попытайся. Просто попытайся думать не о том, как его уберечь от мира, а о том, как помочь ему жить в нём. Со всеми его когтями, перьями и по кусочкам собранными зеркалами. Не дожидаясь ответа, Цучигомори развернулся и растворился в тени лестничного пролёта, оставив Коу наедине с гудящей тишиной. х х х Коу бежал по коридору, вглядываясь в аудитории, открывая двери, чтобы найти очередное зеркало и попытаться разглядеть за ними что-то, кроме своего запыхавшегося отражения. Парню было очень стыдно за свои нападки на Мицубу. Лишь бы отыскать теперь вход в Зеркальный ад, лишь бы извиниться, как следует — если нужно, хоть в догезе. Лишь бы рассказать, что теперь-то он перестанет капать Мицубе на мозг. Коу поклялся себе не быть душнилой и не читать нотации. Или… Коу остановился после десятого или пятнадцатого по счёту кабинета на своём пути. А может, и это тоже в нём — от вездесущего надзирателя? И Мицубе нужно время?.. Какая простая мысль – и как непросто себя убедить. Минамото остановился в дверях и какое-то время напряжённо вглядывался в темнеющий кабинет. Тот уже захватили сумерки, и он не мог разглядеть, висит ли в нём зеркало. С трудом убедив себя не проверять, он шумно выдохнул и отправился к выходу. Время точно требовалось — и прежде всего, ему. х х х Дорога домой была смутной чередой огней и давящих мыслей. Коу почти не помнил, как дошёл. Рука сама потянулась к замку, когда из-за двери донёсся визг. Визг был радостным, пронзительным и принадлежал Тиаре. Коу открыл дверь и застыл на пороге. В прихожей царил апокалипсис. На полу лежал опрокинутый пакет с рисом, вокруг которого уже хозяйничала кошка. С потолка свисали несколько метров розовой мишуры, явно украденной из рождественских запасов. А в центре хаоса, облачённая в папину футболку, доходившую ей до пят, и с бантом из той же мишуры на голове, стояла командир погрома. В руках она сжимала пульт от телевизора, как скипетр. — Коу-нии! — протрубила она. — Ты опоздал! Мы с Тамаго-тян уже всё украсили! — Украсили... что именно? — с трудом выдавил Коу, пытаясь перезагрузить мозг, всё ещё занятый зеркалами, Пауками и чувством вины. — Всё! — с непоколебимой уверенностью заявила девочка и ткнула пультом в сторону гостиной. Тэру нигде не было видно — видимо, сдался и отправился спать пораньше. Коу снял обувь и, переступая через зёрнышки, с некоторым ужасом оценил масштаб катастрофы. Рис повсюду. Мишура везде. Кошка, нагло вылизывающая лапу на его школьном ранце. Усталость и чувство вины боролись в нём с нарастающим отчаянием: как всё это убирать?.. Тиара, не дожидаясь, пока он соберётся с мыслями, схватила его за руку и потащила на кухню. — Пойдём, я тебе печеньку покажу! — Печеньку? — механически переспросил Коу, подчиняясь её напору. — Угу! Ту, что с шоколадом! Я её для тебя спрятала, а Тамаго-тян хотела съесть, но я сказала, что нельзя, потому что Коу-нии сегодня придёт без Троечки-куна и у него будут грустные глаза! Коу остановился, как вкопанный. Эта трёхлетняя террористка, устроившая дома погром, отлично справляется с причинно-следственными связями. На кухонном столе, под перевёрнутой чашкой, как под стеклянным колпаком, действительно лежала одна-единственная, слегка помятая печенька с шоколадной крошкой. — Видишь? — Тиара торжественно подняла чашку, словно открывала величайший секрет. — Она твоя. Ты пришёл и теперь не грусти. Коу посмотрел на печеньку. На доверчивые, сияющие глаза сестры. На этот абсурдный, вывернутый наизнанку дом, который был полон жизни, пусть и хаотичной. Он не стал объяснять, что одной печенькой делу не поможешь. Не стал рассказывать про Зеркальный ад, про обиды и про то, как больно — когда тот, кого ты любишь, сбегает от тебя в мир теней. Он просто опустился на корточки, чтобы быть с Тиарой на одном уровне. — Спасибо, — намеренно бодро сказал он. — Очень хорошая печенька.— Самая хорошая! — подтвердила Тиара и, недолго думая, сунула ему её прямо в рот. — Ну как? Шоколад растаял на языке, сладкий и горьковатый одновременно. Как и всё в этой жизни. — Вкусно, — честно ответил Коу. — Ага! — Тиара удовлетворённо хлопнула в ладоши. — Но у братика всё равно грустные глаза. Почему? — Мы... поссорились с Мицу-куном. — Как я с Тэру-нии, когда он не даёт мультики смотреть? — Ну... примерно. Только посерьёзнее. — Он же тебя простит? — спросила Тиара с непоколебимой детской уверенностью в том, что все ссоры должны заканчиваться миром. — Не знаю, — честно признался Коу. Тиара надула щёки, явно считая такой ответ неприемлемым. Затем её лицо озарилось мыслью. — Ему тоже грустно? Откуда она всё знает?.. — Наверное, немного. — Тогда ты ему тоже печеньку отнеси! — решила Тиара. — И скажи, чтобы не грустил. А то я ему новую мишуру покажу! Она зелёная и больше пушится. Коу невольно улыбнулся. Простой детский мир с безоговорочной логикой, в котором все трагедии меркнут перед лицом зелёной мишуры и шоколадной печеньки. — Хорошо, — отозвался он. — Отнесу. Как-нибудь. — Не как-нибудь, а послезавтра, когда вернёшься в школу! — строго приказала Тиара. — Долго без печенек точно грустно. Коу кивнул, вынимая из локонов Тиары несколько рисинок. Завтра. — А теперь пойдём убирать рис, а то папа будет ругаться. Ты мне поможешь? — Помогу. Он поднялся, взял щётку и совок, которые Тэру, видимо, приготовил в надежде на чью-то помощь. Тиара с важным видом стала сгребать рис ладошками, рассыпая половину обратно. Коу сметал зёрна, и в этой простой, бессмысленной работе мысли перестали метаться, отступая на второй план перед лицом более насущной проблемы — как вычистить рис из-под холодильника. — Принцесса, — в какой-то момент окликнул он сестру, сам не веря в то, что собирается у неё узнать. — Тебе не страшно, что Мицуба иногда бывает, как… демон? Тиара пожала плечиками и буднично отозвалась: — Нет. Троечка-кун — это Троечка-кун. Он смешной. — А потом сообщила конфиденциальным шёпотом: — И у него сердце бьётся громко-громко, когда он на тебя смотрит. Я слышала, когда он мне волосы расчёсывал. Тух-тух-тух, как птичка! Значит, он тебя очень любит. А кого очень любят, того всегда простят. — И пояснила, чтобы даже глупенький брат понял: — Ну, если печеньку дать. — Раз так, тогда точно отнесу, — сдался Коу, чувствуя приятное тепло. Он сможет всё исправить. Во всяком случае, попытается. После ужасного дня внутри снова поселилась уверенность в лучшем завтра, подаренная ему пятилетним генералом рисового апокалипсиса.