Сказки Континента

Она ненавидела, когда он приходил. Когда этот огромный серый дом со слюдяными окнами в глуши оживал, приветствуя своего хозяина. Когда расквартированные по многочисленным комнатам этого особняка обычно тихие и неприметные, точно приведения, эльфы высыпали в коридоры. Они шумели, перекрикивались, громко и радостно переговаривались друг с другом, если дело увенчалось успехом. Или же, наоборот, с угрюмой молчаливостью сновали по скрипящим половицам, стягиваясь на первый этаж. Если дело не удалось. Они называют это операциями. Она может подобрать десяток синонимов, но ни один из них не будет им по душе. Налеты. Убийства. Теракты. За это определение он влепил ей пощечину. Хотя, конечно, не только лишь за это… В мутном от старости стекле заколоченных фрамуг мрачная серо-зеленая муть разбавилась светло-желтыми пятнами фар. В тишине ее одиночной камеры отчетливо раздался хлопок двери. Заглушили мотор. В коридоре за дверью начались брожения. Шумные и радостные. Она облокотилась виском на потемневшее от времени дерево, вслушиваясь в счастливые переклички встречающих своих «героев» эльфов. Она ненавидела и их за это. За то, как они превращались из молчаливых невидимок в полных энергии вояк и солдафонов. За то, как радовались возвращению своих друзей живыми. За то, как праздновали чужие смерти. За то, как трепетали перед ним. Она прикрыла глаза, вдыхая спертый воздух и кутаясь в шаль. На потемневшей от старости древесине не было ни пылинки, но все здесь дышало чем-то очень вязким. Тягучим. И это что-то обволакивало горло, сиягиваясь на нем удавкой и вставая комом. Оно травило ее похлеще цианида, подначивая пытаться сбежать. Вот только бесполезно. Она уже точно это знала. Из этой клетки нет выхода. Ключи от нее он хранит с особым тщанием, прикрываясь заботой о своей любимой птичке. Слово отдает болью за грудиной, и она сама не замечает, как кладет на нее ладонь. Бьется. Там что-то все еще бьется. А у него?.. Для нее. И билось ли хоть когда-нибудь… Шум за дверью усилился. Сегодня, как никогда раньше. Видно, особо крупная ходка. Что взорвали на этот раз? Парламент? ТЦ? Школа? Детский сад? Чьими жизнями шантажировали очередного чинушу, вынуждая поставить свой росчерк на бестолковой бумажке? Он говорит, что они вершат историю. Она была бы рада, если б он занялся своей. Она ведь до сих пор помнит. Вокзал и вернувшихся домой солдат. Его, такого печального и потерянного, среди этого торжества ожидания над страхом. Она не знала, зачем туда пошла. Ведь отцовская похоронка еще с сентября лежала в его кабинете на рабочем столе. Они не решились с мамой лезть в его документы. Стеснялись. Как будто ждали, что он все равно вернется и сам разберется с очередной бумажкой на его столе. А потом она резко осталась одна и ждать стало некого. Она отчетливо помнит, как глядя на него, курящего на перроне, подумала: «Возможно, вот такой же эльф пустил отцу пулю в лоб». Но не нашла в себе силы его ненавидеть. Ни за то, что кто-то с его стороны убил ее отца, ни за то, что они победили. Сил уже не осталось. Та война забрала все. И, глядя в его задумчивые печальные серые глаза, она поняла, что у него тоже. Поэтому и спросила, встав рядом и глядя прямо перед собой: — Кто погиб? Он посмотрел на нее хмуро, нехотя развернув голову. Смотрел долго, не то всматриваясь, не то размышляя, как бы и куда бы ее послать. А она стояла, сложив руки за спиной и не отводила взгляда, не испытывая за этот вопрос и толики неловкости. Потому что была уверена, что понимает его, как никто. И он ее понял. Кажется, это был первый и последний раз, когда они в самом деле говорили на одном языке. Что примечательно, почти без слов. Ком в горле встал ребром. Она судорожно сглотнула и растерла шею, уставившись в собственное кривое отражение в серванте, стоящем в углу. Тонкая эльфийская роспись украшала многочисленные блюдца и чашки на полках. Стекла потускнели от времени. Их собирало не одно поколение. Как и жило когда-то в этом огромном осиротевшем доме в глубине леса. Их было шесть. Шестеро братьев ушли на войну. Вернулся один. Но не целиком. Разумом он все еще там. А она ведь когда-то верила, что сможет его исцелить… Ее цианид — это память. И она душит ее каждый чёртов день в этом проклятом пугающе-неправильно пустом доме. И эта молчаливая громада ее не принимает. Как и она то, во что превратилась ласковая грустная улыбка любимого и их прогулки по опушке. Ходики в углу беззвучно отсчитывали минуты. Она истуканом стояла у окна, ожидая его. У этой лестницы пятьдесят две ступени. Сорок шагов налево. И еще два, если пойдет к себе. Гомон стихает, осев внизу, и скрип старых половиц под чужим весом вновь становится отчетливо слышен. Он ходит очень тихо, но здесь у него нет даже шанса остаться незамеченным. А потому, как только минутная стрелка отсчитывает треть часа, которая ему обычно требуется, чтоб утрясти все «важные» дела, она начинает считать. Пять. Девять. Тридцать шесть… Она считала каждую секунду до его прихода и каждый его шаг. Потому что настолько же, насколько ненавидит его, она желает его видеть. Просто потому что это он. И она все еще его любит. Ее Иса. Исенгрим. Фа-оиль-тиарна. У нее было предостаточно времени, чтобы научиться выговаривать его фамилию. В ее камере-одиночке не так уж много развлечений. «Тренируйся. Когда-нибудь это имя будешь носить и ты». Милая ложь. И абсолютно безнадежная. Он никогда не станет католиком. И никогда не изменится ради нее по-настоящему. А его полуязыческие обряды, видимо, всерьез не воспринимают даже остальные эльфы. Поворот ручки. Дверь отворяется. Она оборачивается, держа одной рукой кончики шали. Он мрачно смотрит на нее из-под нахмуренных бровей. Под глазами залегли синяки, на лице ни грамма радости. Ни от исхода «операции», ни от встречи. Они на секунду замирают, глядя друг на друга. Смотрят долго, пристально, неотрывно… И она в какой-то момент пугается настигшего ее осознания. Он изменился. Но, увы, не так, как ей хотелось. В его глазах не осталось и следа внимательной теплоты и сочувствия — только волчья цепкость и грязно-серый лед безразличия. Когда он стал таким? Как она могла это упустить? Или… …он был таким всегда? Она нервно сглатывает, когда он заходит комнату, закрыв за собой дверь, и на ходу начинает разговор: — Третий раз пытаешься сбежать. Третий раз безуспешно. Кажется, ты ничему не учишься. Она молчит, не меняет позы, лишь крепче стискивает края шали и поджимает губы. Он берет стул рядом с сервантом и с грохотом переставляет его на середину комнаты, усаживаясь на него. Достает из кармана тёмного линялого пальто сигареты, вытаскивает одну. Подняв на нее взгляд, указывает свободной рукой на кровать. Она лишь задирает подбородок. Он так знакомо приподнимает бровь, но ничего не говорит — убирает пачку и достает зажигалку. Прикуривает. Она лишь слегка морщится на сигаретный дым, но все еще молчит. Что тут еще скажешь? Она в самом деле ни на йоту не продвинулась в попытках выяснить, как сбежать из этого чертова леса. Уперев согнутую в локте руку с сигаретой в колено, он, выдохнув струйку дыма, продолжил: — Я надеялся, что материнство добавит тебе благоразумия, — ровно сказал он, глядя перед собой. После чего, качнув головой, заключил: — Но нет. Кажется, оно сделало только хуже. Бежать в декабре. По лесу. С младенцем, — он посмотрел прямо на нее. — Себя не жалеешь, ребенка за что?.. Она хмыкает, отводя взгляд в сторону. Можно подумать, участь сына главы террористов, когда все это закончится (а оно точно рано или поздно закончится), лучше, чем смерть при попытке сбежать. Ей дважды стреляли в спину. Его же «подчиненные». Он в самом деле думает, что такая не-жизнь лучше смерти? — Не кури, — пренебрежительно бросает она, вновь отворачиваясь к окну. Он шумно вздыхает и все так же раздражающе спокойно говорит: — Ты не в том положении, чтоб диктовать мне условия, не находишь? — Диктовать? Условия?! — не выдерживает она и срывается на крик. — Я не парламент, Исенгрим, чтоб «диктовать условия». О да, я «не в том положении», чтобы это делать. Потому что я чертова заложница этого дома, напичканного под завязку террористами! — Прекрати. Орать, — чеканя слова, отрезает он, но ее уже не остановить. Она устала бояться. Устала верить. Устала ждать, ошибаться, обжигаться, бороться и снова верить! Устала!.. — Не то что? Заткнешь меня навсегда метким выстрелом в лоб? О-о, — саркастично протянула она. — Они будут разочарованы! На такой вариант не ставил из них никто! А ведь сколько их там было — от месяца до года! Но, безусловно, самый популярный, когда наш сын заговорит, — едко заключила она, не видя и не слыша уже ничего. Она просто говорила, говорила и говорила, выплескивая все, что столько времени копилось в душе. Все страхи, боль, обиду, недосказанности… Всю ту мерзкую гниль, которая так долго бурлила в ней, не находя выхода. — Хотя они и не верят, что он твой. Ведь я же «d’hoine»! — всплеснула руками она, давя истеричную улыбку. — А значит по определению шлюха. Так же они ко мне и относятся. Как к чертовой шалаве, к которой ты ходишь, отвлекаясь от своей великой миссии и… Как ее там? Торувьель? Я правильно произнесла? А то ведь я так плохо говорю на вашем языке, что не заслуживаю человеческого отношения! Щеки обожгло что-то теплое. И влажное. Она не сразу поняла, что плачет. И не заметила, как он встал, замерев в паре шагов от нее. Не делая попыток подойти, обнять, утешить. Но внимательно слушая. И она не знала — уже не понимала, что в этом ее расстраивает больше. Она обессилено опустилась на постель, сгибаясь и позорно хныча впервые за… семь лет? Да, кажется, в последний раз она плакала, когда он ее сюда привез. — Зачем? — прошептала она, подперев лоб рукой. — Зачем, Ис? Зачем ты сюда меня притащил?! — вскинув голову, плача, спросила она. — Я ведь не просила… Я не хотела! Что от меня власти могли узнать, что?! Ты мог просто исчезнуть из моей жизни! Она прикрыла лицо ладонями. Он молчал. А она все плакала и плакала, давая волю слезам за все эти годы. По разочарованию. По всему пережитому страху. За себя и за него. За их будущее. По разбитым мечтам, по треснувшим надеждам. По столько раз обманутой вере в лучшее. Она плакала, потеряв счет времени. И становилось… Нет, не легче. Пусто. Если вылить из таза грязную воду, чистая там не появится. Вот и она, как этот таз, была испачкана и пуста. Шумно шмыгнув носом, она утерла его запястьем, размазала и так потекшую тушь. Глаза щипало. На прикроватной тумбочке за время ее рыданий материализовался стакан с водой, а Исенгрим отошел к окну, заложив руки за спину. Она грустно усмехнулась, опустив голову, так и не притронувшись к воде. Он в самом деле изменился… Или тот эльф с вокзала ей только приснился? Было ли… хоть что-то тогда, что она видела? — Что ж, — на выдохе еще холоднее, чем до этого объявил он, развернувшись к ней. Он был хмур и… да. Он был зол. Очень зол. От усталости не осталось и следа. — Свой урок я извлек. Постараюсь исправиться, — сказал он, быстро направляясь к двери. — Но, я надеюсь, и ты сделала выводы, Марта. Дверь захлопнулась так, что посуда в серванте задребезжала. Он быстро пошел вниз. Но она не нашла в себе сил ни на злорадство, ни на грусть. Упав на подушку, она молча смотрела в стену, слыша, но не слушая то, что происходит внизу. Когда он злится, он не кричит. Кричат, как правило, те, кто его злость вызвал. Но ей уже было все равно. Ходики в углу тихо отсчитывали минуты. В соседней комнате заплакал сын. Марта накрыла глаза ладонью, тяжело вздохнула и постаралась найти в себе силы хотя бы встать с постели. «О, да, Ис. Урок усвоен. Как ты и говорил, розовые очки, как правило, бьются очень больно».