Ghost of You

Это прорвало плотину. “Экси” и “Ты умеешь готовить карри” перешло в постоянную динамику между ними. Уиттакер заставил Сару записывать все игры экси, чтобы они могли вместе смотреть их в перерывах между картами, фильмами, и тем, что собирали одни и те же двадцать пазлов все быстрее. Это перешло в “ты когда-нибудь хотел иметь возможность просто начать все сначала?” и “если бы ты снова сбежал, куда бы ты направился?”. Они проводили все дни, споря о деталях, как провести время и как исчезнуть на севере Италии. Это перешло в русские романы и словари, итальянские фильмы и игры. Уиттакер ни слова не знал по-немецки, но его французский был не так ужасен благодаря родственнику из Парижа, у которого тот жил полгода. Они быстро разобрались с итальянским, Натаниэль быстрее, чем Уиттакер. Прошло всего четыре дня, когда Уиттакер сдался и оставил Натаниэля разбираться с русским одного. Они поделили между собой, кто будет готовить завтрак и обед, но все чаще готовили ужин вместе. Когда была плохая погода и они знали, что Сара не приедет, они выскальзывали из дома и уходили на пробежку, которая растягивалась на часы. Уиттакер шел не в темпе Натаниэля, но пока он не был заперт в этой проклятой хижине, он мог бежать медленнее, чем ему хотелось. Пронеслось еще восемь недель, Натаниэль сидит на диване, пока Уиттакер загружает игру Экси, когда его внезапно поражает. Он здесь уже два, почти три месяца, и его объявили погибшим еще за три недели до этого. Пятнадцать недель. Кажется, словно прошла вся жизнь, и в то же время будто прошла одна секунда, и он ненавидит это. - Ты знаешь, - начинает Уиттакер, медленно переворачивая кассету в руках, будто рассматривая острые зубы дикого животного. - Я немного удивлен, что ты не спрашивал о них. Натаниэль точно знал, о ком говорил Уиттакер. Не о людях его отца, ему докладывали обо всем процессе каждые три недели, когда приезжал Браунинг. Он знает, что Ромеро и Джексон еще на свободе, но нескольких арестовали. Незначительные имена в списке. Он старался видеть в этом прогресс, но каждый раз, когда Браунинг приезжал с новостями, это было только очередное напоминание, что он все еще застрял здесь и пройдут еще годы, прежде чем он снова выйдет отсюда. - Я стараюсь не думать о них, - ответил Натаниэль. Уиттакер медленно кивнул. - Мой отец был ужасным, когда я рос. Ему далеко до твоего, но... Натаниэль пожал плечами. - Пиздец есть пиздец. - Верно, - Уиттакер засмеялся. - Из-за него я ушел из дома в семнадцать, я не видел мою маму и сестер шесть лет после этого. - Натаниэль сосредоточился на Уиттакере, понимая больше, чем ему бы хотелось, куда ведет этот разговор. - Это было тяжело, я не хотел зацикливаться на этом, понимаешь? Потому что чувствовал, что это было эгоистично и неправильно - оставить их, потому что, должно быть, не только мне было так сложно. Натаниэль видит Лисов. Мэтт и Дэн ухмыляются друг другу, Элисон и Рене стоят уверенно и прямо противоположно. Он может вспомнить поздние ночи на стадионе с Кевином, слышать, как он говорит: “твое место в сборной”, и почувствовать, как его сердце разбивается снова. И Эндрю… Рука Эндрю на его затылке. Правда, которую Эндрю давал ему, как подарок. Ключи от машины и от дома, горячие поцелуи на его губах. Доверие и честность, за которые он никогда не сможет расплатиться. Он может слышать “несбыточная мечта”, слышать “94 процента” и “останься”. И он ушел. - Они простили тебя за это? - спрашивает Натаниэль. Это неразумно, но ему нужно было услышать, что у них был хороший конец. У него не будет, после всей лжи и нарушенных обещаний, после того, как вся его семья думала, что он мертв. У него не было возможности вернуться к ним сейчас, и даже если бы была, он не был уверен, что смог бы. Уиттакер медленно улыбается. - Они простили. Это было...Я думал, это будет сложнее, что они будут злиться на меня за то, что я оставил их и не давал о себе знать. Но они поняли. Натаниэль мычит, притворяясь незаинтересованным. Он знал, что Уиттакер видит насквозь, но маршал не слишком давил на него. - Они смогут понять, Нил. Смех Натаниэля ломается. - Я чуть не убил их всех, - напоминает он. - Я врал им обо всем, они не знали моего имени, не знали моей истории, потом они попадают в драку, а через несколько дней им звонят и сообщают о моей смерти. Уиттакер морщится. - Думаю, это немного сложнее, чем была моя ситуация... - Немного? - Намного, - поправляет Уиттакер, - Но черт возьми, если я должен что-то вбить в твою молодую голову, так это то, что ты должен попытаться. Натаниэль не снисходит до ответа, но он спрашивает. - Почему ты заговорил об этом? Уиттакер поворачивает кассету в руках и криво улыбается ему. Натаниэль протягивает руку, и Уиттакер бросает кассету ему, впервые он выглядит так, словно ему вот-вот станет неловко. Натаниэль медленно отводит от него взгляд и замирает, когда читает написанные на наклейке слова. Игры и интервью Лисов, март - июнь. Он не может дышать. Все это время у него не было настоящих панических атак. Он просыпался с криком, застрявшим в горле, цепляясь за простыни кровати на полпути к панике, прежде чем понимал, где находится и что случилось. Но это? Он не может справиться с этим. В его груди трещит, как гремучая змея, предупреждая всех, кто слышит, развернуться и убежать, прежде чем он нанесет удар, который не сможет контролировать. Его руки дрожат, как мертвые деревья, когда сбрасывают листву. Он никогда не сможет быть к своей семье ближе, чем сейчас. Эта старая видеокассета в его руках с отломанной частью в левом углу и неуклюжей-но-привычно-аккуратной торопливой подписью Сары темно-синими чернилами на белой наклейке. Его шрамы болят. Его зрение затуманено из-за недостатка воздуха в легких. Все его тело трясет. Больше всего ему хочется, чтобы его держали. Эта мысль настолько поражает его, что паника отступает. Обжигающий вдох разрывает его легкие, все цвета в комнате обрушиваются на него. На пальцах двух рук он может посчитать, сколько раз в жизни его держали, и одного единственного пальца хватит, чтобы посчитать объятья, которые он действительно хотел. Но здесь, в этой старой хижине в какой-то глуши посреди леса и на полпути к вершине горы с маршалом США, которые спит в комнате дальше по коридору, с еженедельными посещениями другого маршала, и раз в три недели - агента ФБР, он хочет, чтобы его держали. - Эй, ребенок, смотри сюда, давай, Нил… Сейчас он может слышать Уиттакера, и на секунду ему интересно, как долго маршал пытался достучаться до его, не прикасаясь к нему. Уиттакер научился избегать этого на второй день их пребывания, когда Натаниэль перевернул его и прижал ногу к его горлу за то, что тот похлопал его по спине. Он слышит удушающий звук, узнавая в нем задыхающийся вздох, который он заставляет себя сделать. - Джостен, - призывает Уиттакер, и это так похоже на тренера Ваймака, что Натаниэль вскидывает голову и встречается с ним глазами. - Вот так, ребенок. Просто дыши. Требуется еще несколько минут, чтобы Натаниэль пришел в себя. Он все еще немного задыхается, и когда он смотрит на руки, осознает, что в какой-то момент выпустил кассету из руки, чтобы поцарапать свою кожу. Он должен обработать это позже, тем более что некоторые царапины достаточно глубокие, чтобы испачкать джинсы каплями крови. Он отдает кассету Уиттакеру и один раз кивает, когда маршал поднимает брови. - Включи это. Как только начинается видео, Уиттакер заполняет тишину, достаточно громко, чтобы слышать его поверх комментатора. Оба голоса расплываются в разуме Натаниэля. Он слышит их в потоке записи, разрозненные и слитые в местах, где они пересекаться не должны. Браунинг лично сообщил твоей команде, забрали в больницу, умер во время операции… после трагической потери еще одного нападающего… КРЭ* проголосовали, чтобы позволить им завершить сезон… сегодня Лисы вернулись, чтобы сыграть с “Красными пандами” во второй раз… если честно, они не приняли это хорошо, один ваш вратарь пытался убить Тауса за какие-нибудь комментарии… с неожиданной поддержкой тренера Воронов и капитана, команда получила большое финансирование… никто из них ничего не сказал о твоем отце или обо всем этом беспорядке… будет проведен мемориал для обоих - Гордона и Джостена, в конце сезона…. Браунинг запросил присутствие ФБР просто на случай, если кто-то из людей твоего отца что-то задумает...это может показаться чудом, но Лисы проходят дальше на следующий этап… они хорошие бойцы, ребенок… Натаниэль больше сосредотачивается для череды интервью после игры, но там сидит только Ваймак. Тренер двигается, прочищает горло, делает глоток воды, и начинается нападение. - Что вы можете сказать об обстоятельствах смерти Нила Джостена? Ваймак снова сдвигается. - Расследование еще продолжается, если у вас вопросы по этому поводу, я бы советовал вам задавать их детективам. - Это правда, что его похитили во время потасовки на вашей последней игре против “Красных панд”? - Я повторюсь, но все вопросы, связанные с расследованием, нужно задавать полиции... Натаниэль выключает звук и игнорирует тяжелый взгляд, которые сбоку направляет на него Уиттакер. Они сидят всю следующую игру против сильно сокращенной команды Троянцев, и Натаниэль подавляет волну гордости, которую он чувствует, когда Лисы выигрывают. Они больше не его команда. Они проигрывают Воронам. Не без боя, и за несколько минут до окончания Натаниэль думает, что Кевин справится. С Эндрю, зверем в воротах, и Кевином, снова играющим левой рукой, он надеялся... Ну, это же ошибка, разве нет? Натаниэль больше не допускает таких глупых вещей, как надежда. Он потрясенно смотрит, как на экране Рико приближается к Кевину. Он ждет, когда Кевин склонит голову и развалится, потому что это Кевин Дэй, которого он знал. Но Кевин поднимает клюшку в руках, вздергивая подбородок, и смотрит на Рико. Натаниэль почти не узнает его. Этот обмен длится в лучшем случае 20 секунд. 20 секунд, прежде чем остальные Лисы окружают Кевина, за его спиной полукруг собак, готовых атаковать. Натаниэль не помнит, чтобы видел их такими сплочёнными, как сейчас. Пятнадцать недель - и они стали другой командой по сравнению с той, которую он оставил. Они наконец выглядят, как семья. Натаниэль возвращает звук, когда начинается мемориал. Он почти не хочет. Он отлично понимает, что он собирается услышать, как идут дела, и он не уверен, что он хочет узнать это. Но ему нужно услышать их. Ему нужно услышать их голоса. Даже если слушать их так же опасно, как играть в русскую рулетку с заряженным пистолетом, он должен сделать это. Велика была вероятность, что это разобьет его. Ему уже повезло, что один голос Ваймака не сделал этого. Но если они все заговорят, если заговорит кто-то, кроме Ваймака… Или Натаниэль развалится под всем этим и его решимость исчезнет, или это подтвердит каждый выбор, который привел его сюда. Единственный способ узнать - это послушать. Он может только надеяться, что они не будут даже близко такими разбитыми, каким он мог бы быть. На стадионе экси возвышается платформа, которая используется как сцена, а перед ней ряды и ряды складных стульев. Натаниэль не понимает, почему он так удивлен тем, что они все заняты. По бокам стоят люди, заполняя стадион горем, которое их не касается. Лисички сидят в первом ряду слева, легко узнаваемые по ярким оранжевым лентам в волосах. Это единственная часть их униформы, которую они надели, но это единственный цвет в толпе черного и темно-синего. Лисы сидят на сцене, прижатые к темной шторе, как будто она может их спрятать. Эбби и Ваймак занимают ближайшие к центру сцены места, где трибуна для выступления украшена ожидающим микрофоном. Даже Бетси Добсон там с ними, сидит с другой стороны команды. Похоже, будто они заключили их в скобки, чтобы они стали недоступны. Когда Натаниэль изучает их увеличенные лица, он понимает, что Эндрю нет на сцене. С сжатым сердцем Натаниэль понимает, почему Эндрю не поднялся туда. Он бы тоже не хотел сидеть перед всеми этими камерами. Не хотел бы, чтобы его скорбь и боль держали на показ СМИ, даже если утопить их под тысячами слоями апатии. Когда Ваймак встает и подходит к стойке микрофона, среди зрителей начинают мигать камеры. Прежний тренер дергает и вытягивает оранжевый галстук, когда прочищает горло, и звук эхом проносится по стадиону. - Здравствуйте, - начинает Ваймак. - Я бы хотел поприветствовать всех вас и поблагодарить за то, что вы здесь сегодня. - Он резко кивает, и Натаниэль наблюдает за тем, как сжались его губы, задаваясь вопросом, кто написал для него этот текст. Он знает, что никто из Лисов не хотел бы этого. Никто из них не хотел бы позволить прессе и миру увидеть это. Никакой благодарности за то, какими маленькими они кажутся, одетые в черное с маленькими оранжевыми банданами, обвязанными вокруг запястья и... Из горла Натаниэля вырывается звук, которые он не может достаточно выразить. Оранжевые банданы на их запястьях. Он не узнал их во время игр, потому что не смотрел, но перекрывающиеся кадры со стадиона теперь наполняют пространство между его глазами и экраном телевизора, и он может заметить бандану, вплетенную в косу Элисон, вплетенную в сетку клюшки Рене, завязанную на запястье Кевина. Каждая эта бандана - почти точная копия той, которую он надевал на каждую игру и тренировку. Он отстранено задается вопросом, его грудь сдавливает под тяжестью надгробия с его именем, что они сделали с его банданой. У кого она сейчас? Они повесили ее куда-то? Выбросили? - Нил? - осторожно зовет Уиттакер. Он моргает, возвращая себя в реальность, ногти в крови, где он расцарапал шрамы от наручников вокруг запястий. Теперь стоит Элисон. Элисон стоит и говорит о Сете. Он не слышит слов. Или слышит, но ни одно не может удержать дольше, чем на полсекунды, которые проходят, пока он пытается сосредоточиться. То, что Натаниэль слышит, это решимость в ее голосе. Уже это успокаивает его. Элисон стоит там, с оранжевой банданой на запястье и держит фото ухмыляющегося Сета на трибуне, она несгибаема. Когда она возвращается к своему месту, встают Мэтт и Дэн, Натаниэль выключает экран. Он увидел достаточно. Он не может сидеть здесь и слушать, как они говорят о нем, словно он умер и ушел. Не тогда, когда это ложь. Не тогда, когда он сидит здесь живой и дышит. Он переживал о том, что это может с ним сделать. Уиттакер медленно забирает у него пульт, окончательно выключает телевизор и достает кассету. Он двигается медленно, чтобы не напугать Натаниэля, не сводя с него глаз, и потом он протягивает ему кассету в безмолвном предложении. Натаниэль берет ее и прижимает к груди, будто это самая ценная вещь в мире. Может, так и есть.