Ghost of You

Двадцать три недели. Столько Нил Джостен и Натаниэль Веснински мертвы, и видимо, столько требуется СМИ, чтобы сопоставить факты и понять, что это был один и тот же человек. Он не может притвориться, что он не ожидал этого. В последние месяцы он провел половину времени, ожидая выхода новостей. Должно быть, будет много шума для Лисов, репортеры, преследующие их ради какой-нибудь инсайдерской информации. Он не уверен насчет того, сколько они действительно знают, как много им раскрыло ФБР, столько им сказал Кевин. Он надеялся, если ему все еще можно надеяться, что они каким-то образом узнали правду. Во всяком случае, Лисы заслуживали это от него. - Мы предвидели, что в конце концов это выйдет. - признает Браунинг, медленно потирая руки и все еще избегая взгляда Натаниэля. - На самом деле, это не так уж влияет... Натаниэль резко обрывает его. Он провел последние сорок шесть минут, наблюдая за нервными движениями и виноватыми манерами, которые Браунинг выставлял перед ним, как неоновую вывеску. - Хватит этого дерьма, - говорит он, и наконец-то (наконец-то!) Браунинг смотрит на него, поднимает брови и открывает рот, в негодовании или оскорблении. - Что на самом деле ты приехал мне сказать? Браунинг закрывает рот, как будто только что проглотил язык. Тишина растягивается между ними двумя достаточно надолго, чтобы часть разума Натаниэля начала улавливать звуки, которые издает на кухне Уиттакер, пока готовит панини для них на обед. Браунинг со вздохом отпускает напряжение и наклоняется вперед, опираясь на сложенные руки. Он секунду отдыхает, перед тем как отклониться назад, и неопределенно жестикулирует в пространстве комнаты, стряхивая пальцы в прерванной демонстрации. - Мы не можем воскресить Нила Джостена, - говорит Браунинг. - Не теперь, когда он связан с твоей семьей. Натаниэль заставляет себя подавить гнев. Он прижимает язык к зубам и проглатывает свою ярость, пока не давится ее горьким привкусом. - Ты можешь и сделаешь, - утверждает он. Браунинг качает головой и роняет руки между ног. - Смотри, ребенок, мы знали, что была такая вероятность... - Нет,- прерывает Натаниэль. - Есть десяток бумажных копий договора, который мы оба подписали, о том, что Нил Джостен вернётся, когда все закончится. Прямо сейчас две лежат у меня в соседней комнате, если тебе нужно освежить память. - Он может почувствовать ледяную улыбку его отца, соскальзывающую на его лицо, острые края тесака его голоса прорезаются в Натаниэле. - Нил Джостен вернется. - Думаю, ты не понимаешь... - Я уйду прямо сейчас, - угрожает Натаниэль. - Ты чертовски прекрасно знаешь, что если я захочу исчезнуть, я это сделаю. Браунинг пристально смотрит на него, и Натаниэль не позволяет себе отвести взгляд, пока агент не отступает. Он позволил им надавить на него в самом начале, записать его имя в программу защиты свидетелей и отослать его в этот богом забытый лес. Но он не позволит отпустить Нила Джостена. Напряжение появляется в чертах Браунинга, его челюсть и плечи сжимаются, его пальцы становятся жесткими, он тяжело стучит по полу своими поношенными и начищенными ботинками . - Ты совершаешь ошибку, ребенок. Натаниэль пожимает плечом, улыбка его отца смягчается до язвительной ухмылки. - Я переживу. Браунинг фыркает и снова качает головой, но он не может скрыть искры развлечения, прежде чем Натаниэль замечает их. Даже сейчас Браунинг не может справиться с небольшим интересом к острым краям и упрямой воле Натаниэля. Это было в равной степени самоубийство и выживание, они оба знали это. Конечно, именно сейчас, когда напряжение между ними физически ощутимо, Уиттакер возвращается в комнату. Он кидает тарелку поджаренных сэндвичей на стол между ними и занимает место в кресле рядом с Натаниэлем. Уиттакер быстро переводит взгляд между ними, устраиваясь на своем месте, и щелкает языком. - Ты уже должен знать, что не стоит его злить, Браунинг, - отчитывает его Уиттакер. - Ты хоть представляешь, сколько времени ему понадобится, чтобы успокоиться? Браунинг признает Уиттакера только тем, что хватает сэндвич с тарелки на столе и передвигается на своем месте. - Нам нужно поговорить о датах предстоящего суда, - вместо ответа говорит он. Натаниэль поднимает бровь, но довольствуется тем, что позволяет Уиттакеру вести разговор, раз уж он здесь. Намного лучше сидеть на месте и наблюдать, как они грызутся, словно два енота за последнюю протухшую куриную ножку в чьем-то мусорном баке. - Значит, уже назначили дату? - расспрашивает Уиттакер, одним укусом отправляя в рот пол сэндвича. Браунинг медленно кивает, бросая пожухлый лист салата обратно на тарелку. - Начнут в середине-конце октября, мы предварительно рассматриваем 14 число, но возможно перенесем на 27. Свидетельские показания Натаниэля понадобятся нам не раньше ноября, но раз мы берем его, он должен быть достаточно близко, чтобы присоединиться в любое время. - Значит, мы собираемся переместиться в конспиративную квартиру? - давит Уиттакер. Натаниэль не большой фанат этой идеи. Он не любит эту разваливающуюся хижину в лесу (как в фильме ужасов), но она нравится ему больше, чем идея вырваться в новое незнакомое место. Особенно, если это новое место где-то рядом с Балтимором. Браунинг кивает в подтверждение, и говорит именно то, что Натаниэль слышать не хочет. - В Балтиморе есть несколько мест, которые мы можем рассмотреть... - Нет, - отрезает Натаниэль. Он лишь наполовину осознает, что высказал свой протест вслух, но его руки снова начинают сильно дрожать, и ему слишком сложно дышать. Он не может вернуться в Балтимор. Он не может, не станет, если он вернется... Его ногти врезаются в покрытую шрамами кожу на запястьях, и ему удается выровнять дыхание, удерживая себя в этой продуваемой сквозняком гостиной. Он посылает на Браунинга взгляд, пронизанный ледяным огнем, когда остальная его часть неприкасаемая и далекая, как вершины смертельных горных хребтов. - Я не останусь в Балтиморе. Браунинг почти моментально протестует. - Натаниэль... - Есть места за чертой города такие же безопасные, разве нет? - настаивает Уиттакер, отвергая аргументы Браунинга, прежде чем у него появится шанс их озвучить. Натаниэль посылает ему короткий взгляд, пытаясь выразить благодарность, не разрушая защиту, которую он возвел вокруг себя. - Значит, мы можем устроиться за пределами Балтимора. Достаточно близко, чтобы был постоянный доступ к свидетелю, но достаточно далеко, чтобы поддержать его. Браунинг не особо впечатлен. Он переводит взгляд между ними двумя с хмурым видом и любопытством в глазах. Все в нем выглядело так, словно он сожалел о том, что когда-либо предлагал помощь Натаниэлю. - Хорошо, - уступает он. - У вас двоих есть еще какие-нибудь просьбы, которые вы хотите высказать сегодня? Натаниэль чувствует на себе взгляд Уиттакера еще до того, как смотрит на маршала. Есть другая просьба, из-за которой они спорили и которую подробно обсуждали последние несколько недель. Он не спал. То, что начиналось как кошмары, когда они только застряли в этом доме, со временем эволюционировало. Прошло четыре недели с тех пор, как Натаниэль последний раз спал больше трех часов подряд. Если то, как большую часть дней он плавал в пространстве, словно призрак, нельзя было назвать проблемой, то жестоких и мучительных панических атак было достаточно. Никто из них не был психиатром, хотя Натаниэль начинал думать, чтобы они уже могли бы ими стать со всеми книгами, которые вдвоем прочесали в поисках ответов. ПТСР.* Натаниэль знал, что это ПТСР, еще до того, как Сара привезла им книги, но их изучение только подтвердило догадки. Натаниэль не хотел признавать, но то, в чем он нуждался, это в проклятом терапевте. - Бетси Добсон, - он начал связывать пальцы вместе и резко их дергать. - Знаешь ее? Брови Браунинга сходятся вместе, когда он кивает. - Она психолог, который работает с Лисами. - подтверждает он. Натаниэль согласно кивает и перестает дергать свои пальцы, чтобы снова схватиться за разодранные запястья, ковыряя онемевшую рубцовую ткань. - Я хочу заниматься с ней раз в неделю. С этими словами пропадает все притворное дружелюбие и фальшивая фамильярность. Выражение уходит с лица Браунинга, развлечение и поддразнивания сменяются каменным выражением агента, на которое Натаниэль наткнулся, очнувшись в больнице Балтимора, когда он должен был быть мертв. - Точно нет. - А теперь притормози,- начинает Уиттакер. Натаниэль остается на месте, наклоняясь вперед, подобно хищнику, и вглядывается в глаза Браунинга. Он не отведет взгляд первым, и Браунинг отворачивается, переводя взгляд на Уиттакера, который продолжает говорить. Появляется ощущение маленькой победы. - Я застрял здесь с этим ребенком, - указывает Уиттакер. - И я могу ручаться за то, что он разваливается. Натаниэль задумывается, должен ли он почувствовать обиду, но он не может осознать и сосчитать, сколько раз Уиттакер находил его, когда он ломался и царапал кожу на руках, пока не начнет истекать кровью и кричать. Сколько раз Уиттакера будил его крик и мольбы после сорока пяти минут кошмаров, которые он однажды пережил наяву. Одного взгляда на Натаниэля было достаточно, чтобы понять, насколько он плох. Он весит меньше, чем когда-либо, в сочетании с фактом, что он не может есть и что он не спал целую вечность. Постоянные синяки под глазами расскажут вам истории о бессонных ночах, если у вас достаточно времени выслушать. Его шрамы выделяются, они смертельны на бледной коже, смотреть на него все равно, что смотреть на труп. Он похож на привидение, на уголек человека. Один слишком глубокий вдох - и он рассыплется. Натаниэль чувствует, что может рассыпаться. Уиттакер наклоняется вперед и складывает руки. - Если мы не найдем кого-то, чтобы поговорить с ним, вы потеряете надежность свидетеля для дела. Браунинг демонстративно трясет головой. - Есть другие терапевты. Мы можем найти кого-нибудь другого. - Какой в этом смысл? - настаивает Уиттакер. - У ребенка устоявшиеся отношения с Добсон, она понимает ситуацию и весь масштаб, врачебная тайна защитит нас от её лишних разговоров, и мы можем дополнительно запихнуть ей в глотку соглашение о неразглашении. - Он резко пожимает плечами, играя безразличие, когда слишком очевидно, что он слишком проникся к своему подопечному. - Втягивать кого-то со стороны излишне, к тому времени, пока Натаниэль сможет достаточно доверять новому человеку, чтобы на самом деле воспользоваться этим, весь смысл в терапевте отпадет. Даже если это не сработает, даже если все зря и Натаниэль в конце концов будет молча смотреть на незнакомца, он чувствует, как его захлестывает неожиданная волна благодарности. Уиттакер ручается за него, он борется за него. Очень немногие поступали так ради него раньше. В таком мире вырос Натаниэль. Его мать в первую очередь научила его этому. Если он не борется за себя, то никто не будет. А если никто не борется за него, он с таким же успехом может похоронить себя на глубине двух метров и надеяться, что смерть настигнет его быстрее, чем отец. Ну, теперь его отец мертв, и его мать тоже. И единственные, кто был на его стороне, потеряли его и оплакивали, оставляя цветы на могиле с его именем. - Он не должен иметь связи со своей прошлой жизнью, - напоминает им Браунинг. - Еще много людей Веснински на свободе и ищут способы добраться до него. Как думаете, насколько легко им будет найти доктора и отследить его по ее записям? Нет. Натаниэль не хочет этого. Он не хочет подвергать опасности свою команду. Даже если они думают, что он мертв, он не может жить, зная, что причинил кому-то из них еще больше вреда. Смысл всего этого заключался в их безопасности. Он хочет отмотать все назад. Хочет сказать Браунингу забыть об этом и просто отступить в пустоту, вырезанную на задворках его разума, где его руки не дрожат и шрамы на запястьях могут оставаться целыми один день. Уиттакер говорит прежде, чем он успевает. - Ты говоришь мне, что еще не приставил людей к команде экси? Тебе не нужно дополнительно вкладываться в защиту одного мозгоправа, если ты уже следишь за университетом, вкладывать деньги в нового мозгоправа, с которым Натаниэль не будет разговаривать? - Вы двое... Браунинга прерывает звонок телефона. Проще говоря, ему пора. Натаниэль как бы ненавидит это, его время посещения и расписание дней. Браунинг приезжает каждые три недели на полтора часа. Он остается, пока не зазвонит его телефон, и каждый раз он выбирает разные пути к хижине и обратно. Натаниэль ненавидит это. - Я ухожу, кто-нибудь свяжется с вами до конца дня по поводу терапевта. - Браунинг встает и оставляет остатки панини на тарелке, не заботясь о беспорядке, который Натаниэлю или Уиттакеру придется убрать. - Это будет не Добсон. Не беспокой себя надеждой. Улыбка Натаниэля опасная, он салютует Браунингу двумя пальцами, жест, который он перенял у пятифунтового вратаря. - Я никогда этого не делаю. Когда через пять часов звонит спутниковый телефон Уиттакера, сквозь помехи пробирается напряженный и усталый голос Браунинга. - Твой первый сеанс с Добсон через две недели. Натаниэль улыбается, и впервые за целую вечность засыпает на всю ночь.