Ghost of You

Несмотря на отсутствие личных вещей, которые нужно взять с собой, слишком много времени уходит на сборы уединенной хижины, в которой Натаниэль прятался последние тридцать четыре недели. Голос Би (он честно не может вспомнить, когда именно за последние несколько недель она перестала быть доктором Добсон и вместо этого стала просто Би) раздается в комнате, когда он поднимает книгу за книгой, чтобы показать ей. - О, я помню, читала эту несколько лет назад, - размышляет она. - Если память мне не изменяет, было ужасно грустно. Натаниэль поворачивается и наклоняется к книге, как будто это поможет ему прочитать название. Цветы для Элджернона. Он тихонько мычит и укладывает книгу в коробку с вещами, которые заберет с собой. Вообще, это не его книга, но она действительно ему понравилась. - Думаю, так и было,- признает он. - Хоть она и честная, да? Натаниэль видит, как Би притягивает чашку ближе к лицу, прежде чем задает следующий вопрос. Она часто так делает, держится за что-то перед тем, как спросить то, от чего ему станет некомфортно. - Что ты имеешь в виду, Нил? Он пожимает плечами и откладывает еще несколько книг в стопку никогда-не-хочу-снова-видеть. - Я говорю о том, что она о людях, с которыми ты знакома. Всем было плевать на Чарли. Когда он был глупым, над ним смеялись, когда он стал умным, к нему относились как к эксперименту. - Он лениво постучал по обложке другой книгой, пока в его голове воспроизводился разговор из его прошлой жизни. Би улавливает его отстраненное выражение, и он слабо слышит, как она ставит свою чашку. - Нил? - мягко зовет она. - Ты бы хотел поделиться своими мыслями со мной? Натаниэль медленно кивает. - Прошлым летом, до того, как все началось, Эндрю сказал мне, что мир жесток, - Натаниэль снова затихает. Он видит маниакальную улыбку и наркотический блеск на лице Эндрю. Не в первый раз, он ненавидит эти таблетки. Эндрю смеется на кровати и улыбается, когда ему больно. Его трясет. - Я сказал ему, что жесток не мир, а люди. Би мягко кивает, как будто действительно понимает его слова. Это то, что он хочет ненавидеть. Он никогда не думал, что станет таким как сейчас, будет разговаривать с терапевтом и ронять секреты, как семена на грязную почву. Он ненавидит то, что от этого ему легче, что с помощью Би он дышит чуть свободнее. Она заставляет его снова чувствовать себя Нилом, и это жутко пугает. - Думаю, я должна с тобой согласиться, Нил, - она останавливается. - Думаю, этот мир - прекрасное место, и что в нем есть огромный потенциал для великодушия и добра. Но я думаю, что есть люди, которых ты и я знаем слишком хорошо, для которых такие вещи не важны. Натаниэль снова медленно кивает. Все происходит медленно. Кажется, ему это нравится. То, как все замедляется на его еженедельных двухчасовых звонках Би. Так проще разобрать всё на части и собрать обратно. - Ты и я? - спрашивает он после небольшой паузы. - Да, - легко соглашается Би. - Ты, твой отец и его сотрудники… - Натаниэль усмехается над отсутствием содержания в этом слове. - Я, прошлые отношения. Натаниэль поднимает глаза над книгой, которую оценивает, и встречает непоколебимый взгляд Би. - Они были оскорбительные? Он не знает, почему это так сильно его расстраивает. Ему это довольно знакомо, поэтому он не должен быть так удивлен. Жестокие люди повсюду, им нужно только пространство и комната, чтобы превратиться в монстров. - Он был. Его челюсть болит от гнева, и он не уверен, позволено ли ему испытывать это. Руки трясет от того, как сильно он сжал книгу, которую держит. Би замечает, конечно, она замечает, перед ним камера, и ее внимательные глаза наблюдают так пристально. - Все в порядке, если это расстроило тебя, Нил, - говорит она. Он почти может поверить в то, как она это говорит. - Тебе можно злиться. Он машинально кивает и наблюдает за тем, как она обнимает руками свою чашку. Значит, еще один неловкий вопрос. - Ты мог бы рассказать мне, почему это тревожит тебя? Он хмурится и чуть не бросает книгу, которую держит в руках. - Почему меня тревожит… что? Би посылает ему нежную улыбку и он невольно расслабляется. - Злость. Натаниэль молча зажмуривается. Для кого-то другого это безобидный вопрос. Но для Натаниэля нет, это сбивает его с ног и он падает, падает, падает так глубоко, он пытается дышать, но его горло забито землей, он словно задыхается. Кажется, что его хоронят заживо, и он не может выбраться. Он отчаянно цепляется, цепляется за пустоту, за что-нибудь. Запястья обжигает боль прежде, чем он вспоминает, что рубцовая ткань не должна болеть. Он все еще цепляется, под его ногтями грязь, грязь в его глазах и в его легких. Это не имеет смысла. Лола не собиралась хоронить его. В машине она рассказала ему, что с ним сделает. Маленькие разделенные куски плоти Натаниэля, съеденные кислотой, выбросят в дикой глуши. Почему он давится землей? Почему пытается выбраться из могилы, в которой не похоронен? - Нил, ты в безопасности. Нил, ты в порядке. Все хорошо, Нил. Все в порядке. Ты узнаешь меня? Меня зовут Бетси Добсон, иногда ты зовешь меня Би. Ты слышишь меня, Нил? Он осознает, что резко и судорожно кивает. - Хорошо, - утешает Би. - Хорошо, все в порядке. Ты можешь рассказать мне, что случилось? Натаниэль снова кивает, но кажется, грязь из его горла нужно выгребать лопатой, чтобы он снова мог говорить. - Я не хочу быть похожим на него. - На него? - мягко спрашивает Би, и он может только кивнуть. - Ты говоришь о своем отце? Натаниэль чувствует, что дрожит, все его тело отшатывается, словно они не упоминали его несколько минут назад в разговоре, никак не реагируя. - Ты в безопасности, Нил, - снова напоминает ему Би. - Здесь никто не причинит тебе боль, хорошо? - Прости, - бормочет он. - Тебе не нужно извиняться передо мной, Нил. - говорит Би. - Ты хочешь поговорить о том, что только что произошло, или ты бы хотел поговорить о чем-то другом? Он моргает и снова видит ее, ласковый, но пронзительный взгляд, горящий беспокойством. Она не давит на него, не торопит говорить то, что он не хочет. Как Эндрю. Может, поэтому иногда с ней так легко разговаривать. - Мой отец, - бормочет он. - Он тоже злился, и моя мама всегда говорила, что у меня его характер. - Он вздрагивает, и не может остановить себя. Не может сделать ничего, чтобы скрыть это от Би. - Я не хочу быть похожим на него, - повторяет он. - Но иногда… иногда, когда я злюсь, я... Он не может договорить. Руки трясутся, он осознает, что уронил книгу, которую держал. И то, что казалось ему грязью под ногтями, на самом деле кровь. Его собственная кровь. Сейчас он видит царапины на запястьях и может только надеяться, что они не попали в обзор камеры. Би замолкает на минуту. Долгую, ужасную минуту, от тяжести ее молчания скручивает живот. Он ждет, что сейчас она скажет, что он уже стал похожим на отца. Он навредил многим людям, разве нет? В бегах со своей матерью он уже был таким же убийцей, как она. И Лисы. Им он тоже причинил боль. - Нил, - произносит она мягким, но твердым голосом, и он не уверен, ругают его или утешают, потому что похоже и на то, и на другое. - Я думаю, это невероятно смело с твоей стороны поделиться этим со мной. - Он резко поднимает глаза. - И я считаю, что ты совершенно не похож на своего отца. Он глупо кивает ей, потому что не знает, что еще он должен сделать. - Итак, - и она снова нежно улыбается, ее кружка возвращается обратно на стол. - Какие еще книги у тебя есть? Его руки скользят за следующей книгой, он цепляется за нее, не глядя на название перед тем, как показать ей. Илиада. - О, - кивает Би. - Илиада. Очень академично с твоей стороны. Помню, я прочитала только несколько книг на первом курсе, а потом бросила. Ты ее дочитал? Он дочитал только потому, что это была последняя книга из еженедельной поставки, и к тому времени он уже дважды закончили обе языковые тетради, которые привезла Сара. Если честно, она понравилось ему больше, чем он ожидал. - Это было неплохо, - говорит он. - Немного странная. Кевину бы понравилась. Би улыбается. - Да, думаю, он бы оценил. Оставшееся время они тратят на пустую болтовню. Натаниэль поднимает книги, чтобы она смогла увидеть названия, пару из них они обсуждают, говоря о персонажах, словно они настоящие люди. Би любит грустные книги, потому что они заставляют задуматься о вещах больше обычного. И Натаниэль не мог не согласиться с ней. Он не уверен, предпочитал ли он грустные книги потому, что ему не нравились счастливые. Все они содержали счастливый конец и поучительные уроки, в которых он не видел никакого смысла. В худших из них описывались ужасные вещи, которые произошли с героями, и они никак их не меняют. Это просто ложь. Плохие вещи случаются, и это меняет людей. Ты не продолжаешь жить так, будто ничего не произошло. Если бы это было правдой, Натаниэля бы сейчас здесь не было. Так что да, ему тоже нравились грустные, только потому, что они честные. - Эй, Би? - Натаниэль тихо гудит, когда их звонок приближается к окончанию. Ему не нужно смотреть на экран, чтобы увидеть реакцию на его призыв, но он все еще видит ее. Перемену во взгляде, смягчение в ее плечах. Она без слов знает, о чем он спрашивает. Она знает об этом каждый раз с их первого звонка. И все же, она хочет, чтобы он сказал это. Она видит в этом прогресс, что ему легче говорить о них, не захлебываясь чувством вины и горя. Он не согласен. Легче не становится, но все легче притворяться, что становится легче. - Хорошо? - бормочет он. Би мягко вздыхает, но Натаниэль чувствует разочарование, витающее в воздухе, но он не уверен, что не придумал его. Сегодня он слишком уязвим, пакуя вещи для поездки в Балтимор, всего в часе от панической атаки. “Хорошо?” - лучшее, на что он способен прямо сейчас. - Хорошо, - соглашается Би. Он знает, что она не многое может ему предложить, не нарушая конфиденциальность пациентов. Но ему не нужен глубокий анализ их психического состояния, и Би это знает. Это единственное, почему она говорит немного больше, чем одно слово. - Они поддерживают друг друга. Они исцеляются. Без Нила. Натаниэль глотает агонию, растущую в его груди, черные когти горя впиваются в пространство между его кожей и душой. Он не имеет права горевать о них. Ему не позволено оплакивать их. Он резко кивает, когда сглатывает, его язык превращается в наждачную бумагу, и он без слов знает, что Эндрю не включен в этот ответ. Он все еще не может спросить. - Хорошо, - Натаниэль запинается. - До свидания, Би. Боковым зрением он улавливает улыбку Би, она трагичная, маленькая и влажная, он притворяется, что не заметил. Она хочет, чтобы он спросил, но он не может. - До свидания, Нил. У него есть пять минут мучительной тишины, пока он раскладывает последние книги по коробкам, которые запихнут в багажник или оставят для кого-то, прежде чем входит Уиттакер. - Закончил говорить с Багги? - спрашивает он. Сначала Натаниэлю не понравилось прозвище, которое Уиттакер дал Би. Он был оскорблен за нее. Пока Би не услышала, как Уиттакер использует его, тогда она рассмеялась ровным тихим смехом и объявила это ее супер-секретным кодовым именем. Это казалось ребячеством, и Натаниэль снова ощутил себя четырехлетним, прикрывающим синяки от грубых рук отца, когда еще не было шрамов, хихикающим с другими детьми в мокрой песочнице. - Ага, - подтверждает Натаниэль. - Еще я закончил с книгами, так что мы можем отправляться. Уиттакер изучает комнату и смотрит на худые запястья Натаниэля, когда тот протягивает руку, чтобы закрыть ноутбук. Он дергает головой и разорванной окровавленной кожей. - Тебе нужна помощь с перевязкой? Натаниэль трясет головой, и Уиттакер без комментариев соглашается. Это простой баланс, забота без действий. Натаниэль думает, что Уиттакер уже догадался. Он знает: без прикосновений, без давления. Он знает, что Натаниэль по большей части не в себе, когда царапает собственную кожу до крови. К этому моменту у них была безмолвная сделка. Не спрашивать. Пока это не становилось преднамеренным, пока это не становилось угрозой, Уиттакер сдерживал свой язык, пока Натаниэль его не попросит. В свою очередь это означало, что Натаниэль может попросить. Как только он специально потянется к запястью, он откроет рот и скажет что-нибудь. От этого его подташнивало, но кажется, он хотел этого. Он так не делает и не делал, но ему почти хочется сделать это специально, просто чтобы увидеть, действительно ли его остановят. Просто, чтобы увидеть, почувствует ли он снова свой контроль. Но тогда он думает об аккуратных шрамах на обратной стороне запястий Эндрю. Он думает о мягком давлении похожих на лепестки поцелуев, поднимающихся по бледным линиям, и о том, как у него скручивало живот при мысли, что Эндрю нанес их себе сам. - Машина собрана? - спрашивает Натаниэль. Уиттакер кивает. - Я закончу к тому времени, как ты обработаешь их. Так и случилось. Натаниэль выходит из хижины, потратив их последний рулон марли на то, чтобы обмотать царапины на запястьях, Уиттакер облокачивается на машину и улыбается Саре. - Привет, дружок, - говорит Сара. - Тяжелые дни? Месяцы между днями, когда она подлечила его с холодным взглядом, и этим моментом, когда она задает ему кодовый вопрос, который только они вдвоем понимают. Он не помнит, когда это стало рутиной. Прямо как с Лисами. Они украли его секреты до того, как он осознал, что теряет их. Сара вписала себя в историю этого беспорядка теми же темно-синими чернилами, что и на наклейках, и Натаниэль никогда не пытался оторвать ее оттуда. Они снова волнуются за него. Он знает об этом. Он знает, что Би говорила с ними на прошлой неделе и предупреждала, что суд может с ним сделать. Он знает, потому тоже говорил с ней об этом. Он знает, что то, что он чувствует сейчас: текущую по спине апатию, хрупкое дыхание в легких, ломающее ребра - должно быть нормой. “Отключение”, - говорила Би. “Диссоциация”, - предупреждала она. Может казаться, будто ты не привязан к телу, к миру. Это может происходить с тобой, и ты не сможешь связать что-либо. Это не навсегда, но может напугать. Это не настолько пугающе, думал он, отсчитывая семь с половиной шагов на пути к задней пассажирской двери машины. В любом случае, это отстраненное чувство, дыхание, хрипящее в горле, и то, как его руки ощущаются словно под контролем пульта управления, который он не может найти, успокаивает его разбитый разум. Он кивает в ответ на вопрос Сары. - Тяжелые дни, - соглашается он. Уиттакер открывает дверь, около которой стоит Натаниэль, и делает слишком драматичный жест в своей привычной манере. Взгляд Натаниэля падает на заднее сидение. Это машина старой модели, машина Сары, думает он. Сидения сзади кожаные, там лежит мягкое одеяло и “Анна Каренина” Толстого на оригинальном русском. Он оглядывается на Уиттакера, который только пожимает плечами. - Представь, что мог бы принять вызов. - И одеяло? - напоминает Натаниэль. Он чувствует, будто должен быть расстроен. С ним явно нянчатся, пытаются успокоить его натянутые, по ожиданиям Уиттакера и Сары, нервы. Он ощущает укол боли, слабое тепло от утешения, которое тут же подавляет. В любом случае, по большей части он ничего не чувствует. - С ним ты лучше спишь. В этом есть что-то знакомое, от чего у него горячий зуд под кожей. Эти люди знают его. Они знают его. Месяцы совместного времени, посещения раз в неделю, которые участились до двух раз в неделю, два маршала США и сын преступного авторитета. - Спасибо, - бормочет он, и не может сказать, имеет ли он это в виду на самом деле. Уиттакер медленно хлопает его по плечу, движения демонстративные, чтобы Натаниэль мог увернуться от них, если бы захотел. Но его это волнует не достаточно, чтобы двигаться. Он не уверен, что в принципе сейчас способен двигаться. Он снова оборачивается к заднему сидению машины, кожаные кресла с одеялом и книгой. Они собираются в Балтимор. Он собирается вернуться в Балтимор. На его коже призрачные руки его отца, его ножи горячие и они обжигают там, где он знает, что уже есть шрамы. Он собирается вернуться в Балтимор. К Ромеро Малколму, Джексону Планку и остальным людям его отца, которых схватили и заковали в наручники, в ожидании его слов, чтобы проклясть их. Он в Балтиморе. Он не знает, когда сел в машину, не знает, когда завернулся в одеяло, не знает, когда начал читать. Но он в машине, закутанный в одеяло, и он на странице 72. - Эй, Нил. - голос Уиттакера проходит через слои пространства, океан и плотную землю в стеклянную стену между ними. - Мы на месте, ребенок. Ты в порядке? Натаниэль отрывает глаза от 72 страницы “Анны Карениной” и видит Уиттакера, смотрящего на него через зеркало заднего вида. Сары нет на пассажирском сидении. Его взгляд скользит к боковому зеркалу, и вот она, стоит около багажника с любопытным выражением лица. - Да, - бормочет Натаниэль. Он кивает на жилое здание. - Оно все принадлежит ПЗС? Уиттакер лениво пожимает плечами, что привлекает взгляд Натаниэля обратно к маршалу в то время, как он пытается скрыть беспокойство за любопытством. - Верхние этажи мы снимаем, чтобы использовать для начального или временного места, пока пытаемся устроить кого-то на постоянное. Натаниэль медленно кивает. Это прямо противоположно тому, как они собираются использовать это место. Они застрянут здесь на месяцы, перемещаясь между книгами, пустыми стенами и ужасным залом суда. - Давай устраиваться, - ворчит Уиттакер, вылезая из машины. Натаниэль медленно двигается, дергает пальцы, пока не чувствует покалывание. Кажется, будто он не двигался часами. Хотя может, так и есть. Он не знал, где его прятали. Где-то в лесу. Только вот леса были повсюду, и они могли быть где угодно. На иностранном языке он читал медленнее, чем на английском, поэтому не мог судить о времени по скорости чтения. Он так сомневался, нервничая, что переворачивал страницы книги. Он взял коробку с книгами. Сара уже просматривала простыни и ограниченный декор в квартире, а Уиттакер нес сумки с одеждой, которую они собирали вместе. Это маленькая квартира. Очень маленькая. Здесь только одна спальня, отдельная ванная и кухня, переходящая в гостиную. И здесь Натаниэль должен бы жить с Уиттакером следующие месяцы, пока не закончится суд. Сара должна была остановиться в самом Балтиморе, в большой квартире, в которую они втроем могли завалиться, если была слишком поздняя ночь или раннее утро. Его кожа покрылась мурашками, и он ненавидит это. - Чтож, отдадим тебе спальню, - мычит Уиттакер. - Немного приватности, и так мне не придется видеть твою задницу каждую секунду каждого дня. Натаниэль почувствовал, что поднимает брови и растягивает губы в ухмылке. - Ты и часа прожить не можешь, не видя мое лицо. Сара ярко смеется, и в его грудь ударяется подушка, которую он ловит прежде, чем она успевает упасть. И ой, это совсем не хорошо Может, Натаниэлю нужно позвонить Би.