Ghost of You

Сегодня его день рождения. Сегодня его день рождения, он смотрит в глаза Ромеро Малколму и вспоминает свое жестокое детство, ему кажется, что мир рушится вокруг него. Он давится комьями земли в горле, пока они тяжестью не осядут в желудке, кислота разъедает его легкие и грудь, на его запястьях наручники, в щеки врезаются ногти. Натаниэль считает свои вдохи, разгибает руки, равномерно постукивает по бедру. Он ведет обратный счет. - Натаниэль, - начинает Саундерсон - прокурор. - Сейчас я покажу вам несколько фотографий, и попрошу вас, если это возможно, опознать то, что на них изображено. Вы можете сделать это для меня? - Да, - говорит Натаниэль, осторожно и отработано. Его голос не дрожит, не запинается, не выдает его внутренний ужас. Загружается первая фотография. Натаниэль узнает ее еще до того, как она загружается до конца, они уже проходили это. Если бы еще оставалась хоть какая-то надежда, она была направлена на то, что это вообще не выйдет. Но он знает, что там, еще до того, как видит. - Вы можете опознать людей на этой фотографии, Натаниэль? Он кивает, поднимая и опуская голову. Марионетка, которую дергают за ниточки. - Не могли бы вы начать называть мне людей слева, просто имена находящихся в кадре. Пять вещей: галстук Уиттакера; заколка в волосах четвертого присяжного; вспышки света в заднем ряду; ручка прокурора; бумаги, разбросанные на столе адвоката защиты. - Лола Малколм. Четыре вещи: стул под ним; заноза в ладони; бирка штанов, щекочущая сзади; слишком тугой галстук на шее. - Я. Три вещи: звон оков вокруг щиколоток Ромеро; фырканье молодого присяжного; стук ногтей судьи по деревянной трибуне. - Натан Веснински. Две вещи: запах дезодоранта; пот. - Ромеро Малколм. Одна вещь: ржавая кровь. Саундерсон кивает. - Очень хорошо. Теперь вы можете сказать, где была сделана эта фотография? - За домом моей семьи в Балтиморе. - Вы помните, сколько вам лет здесь? - Семь. - Значит этой фотографии… сколько ей лет? Он Натаниэль Веснински. Сегодня его двадцатый день рождения. Фотография сделана спустя три месяца после его седьмого дня рождения. - Двенадцать лет и девять месяцев. Это фото сделано 16 апреля, через три месяца после моего седьмого дня рождения. Саундерсон кивает. Туда-сюда, точно так, как они репетировали. Натаниэль читает свои реплики на обратной стороне век, и слова легко слетают с губ. Ему не нужно сосредотачиваться на них, он может одновременно говорить и паниковать. - К сведению присяжных, свидетель верно опознал людей на фото, а также правильно назвал дату, когда был сделан снимок. Теперь становится сложнее. - Теперь, Натаниэль. - Саундерсон поворачивается к нему, и в его глазах появляется что-то неприятно похожее на жалость, Натаниэль знал, что к этому придет, но теперь ему приходится столкнуться с этим лицом к лицу, он сглатывает опилки и чуть не давится ими. - Вы можете описать, что происходит на этой фотографии? Присяжные недовольно перешептываются. Отдалено Натаниэлю интересно, сомневаются ли они в надежности воспоминаний почти тринадцатилетней давности, или они не хотят слышать, как ребенок, очевидная жертва, описывает то, что они и так видят. Ему интересно, что бы его беспокоило больше на их месте. Ему достаточно знакома невероятная память Эндрю, знакомо то, как травма делает воспоминания невозможно яркими. Он даже не допускает вероятность сомнений, не может представить себе борьбу со своими убеждениями. Может, он просто видел и пережил слишком много больных и извращенных вещей, чтобы беспокоиться о больных и извращенных воспоминаниях других людей. - Была деловая вечеринка... Шампанское в хрустальных бокалах, звуки фортепиано разливаются по отполированным холлам, рука отца, как тиски, сжимает его незажившее плечо, мягкая ткань прижимается к ожогу в форме утюга, который все еще кажется горячим. - Мой отец… Натан организовывал обмен оружием с семьей Западного побережья, это было хорошо для обеих семей... Его мать щипает его кожу на бедре, седой мужчина улыбается ему сверху вниз желтыми зубами, тяжелый взгляд падает на ребенка там, где не должен задерживаться, ему кратко представляют: “мой мальчик, Джоди”. - Там был другой ребенок, Джоди, мы проскользнули мимо охраны, чтобы поиграть снаружи. Нас поймали... Сломанный детский смех, слишком высокий; маленькая рука вытаскивает его из отцовской; грязные лужи и испачканные травой колени; спотыкаясь о камни и проскальзывая мимо охранников, которые размахивают фонариками в темноте. - Так что мой отец приказал Лоле и Ромеро привести меня в подвал, пока улаживают остальное... Ногти создают синие и фиолетовые пятна на его коже, бусинки крови пузырятся и скатываются под новым пиджаком, который купила ему мама, идеально начищенные туфли запинаются на бетонной лестнице, вес ножа, перекатывающегося между пальцами Лолы. - И они... Улыбка Лолы, ухмылка Ромеро. Нож Лолы, руки Ромеро. Синяки на запястьях, кровь на ноже. Его кровь капает, капает, капает на бетонный пол. Его кровь. Пять вещей: галстук Уиттакера; заколка в волосах четвертого присяжного; вспышки света в заднем ряду... Вспышки света лампы… Свет в подвале качается в такт с шагами его отца. Один, два, три, четыре, пять. Дверь наверху лестницы с грохотом открывается. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Идет его отец, идет его отец. Он не может бежать, и идет его отец. Ему нужно сбежать. Идет его отец, его ноги кровоточат, на его руках синяки в форме рук, и идет его отец. Он не может сдвинуться. Его отец спускается по лестнице, Ромеро не отпускает. Ему нужно бежать. Ему нужно сбежать. Ему нужно… - Натаниэль? Пять долбанных вещей: галстук Уиттакера; заколка в волосах четвертого присяжного; вспышки света в заднем ряду; ручка прокурора; бумаги, разбросанные на столе адвоката защиты. - Лола и Ромеро начали… они начали причинять мне боль. Ромеро несколько раз ударил меня, а Лола… она любила использовать нож. Четыре вещи: стул под ним; заноза в ладони; бирка штанов, щекочущая сзади; слишком тугой галстук на шее. - Мой отец спустился, позволив маме позаботиться об остальных гостях, и он… он бросил меня, ударил об стену. Он… Он сказал Ромеро держать меня. Я не мог сопротивляться, но он все равно заставил Ромеро держать меня, чтобы я не отбивался, когда он достал свои ножи. Три вещи: звон оков вокруг щиколоток Ромеро; фырканье молодого присяжного; стук ногтей судьи по деревянной трибуне. - Было довольно холодно, тогда… уже стало подмораживать… поэтому Ромеро подумал, что было бы здорово… что будет весело, если мы выйдем на улицу. Лола. - Он прочищает горло, переставляет ноги. - Лола раздела меня, отец вытащил садовый шланг, и они… они использовали шланг, чтобы намочить меня, они связали меня, и отец позволил Лоле использовать ее ножи еще немного, они... Две вещи: запах дезодоранта; пот. - Они оставили меня там на ночь, и мама нашла меня там утром. Одна вещь: ржавая кровь. Натаниэль ушел. Он сидит на месте свидетеля в суде. Здесь присяжные, судья и две группы адвокатов. Здесь на него смотрит Ромеро Малколм с той же больной ухмылкой. Двенадцать лет и девять месяцев, и все та же ухмылка. Десять месяцев после Балтимора, и все та же ухмылка. Натаниэль сидит на месте свидетеля в суде. Натаниэль смотрит на присяжных, на судью, на две группы адвокатов и на Ромеро Малколма. Натаниэлю семь лет, он насквозь промок и связан на своей лужайке 16 апреля. Натаниэлю девятнадцать, он в наручниках, Ромеро за рулем машины. Натаниэлю девятнадцать, Ромеро отрывает его от семьи, и он не знает, что это последний раз, пока не понимает, что это был последний раз. Натаниэль ушел, ушел, ушел, и он не возвращается, он не может найти дорогу назад, нет пути назад. - ...ил? Нил? Нил, это Би. Это Бетси, Нил. Доктор Добсон. Ты меня слышишь, Нил? Ты в безопасном месте, Нил. Ты в безопасности. Ты меня слышишь? Нил? Нил? Натаниэль не в здании суда. Натаниэль снова в квартире за Балтимором. Он один в спальне, в чертовски маленькой спальне чертовски маленькой квартиры за Балтимором. В гостиной раздается почти беззвучный шепот, который кровоточит прямо на кухню, Уиттакер и Сара. Он в квартире. - Ты со мной, Нил? Дыхание дрожью проходит сквозь него, грохочет в ребрах, пока он не разбивается и не задыхается. Он задыхается, как оживший мертвец, разве он не такой? Он тысячу раз должен был умереть. Он должен был умереть, когда отец выпотрошил его в четыре года, или когда он топил его в колоссальные десять месяцев. Он должен был умереть, когда ему было восемь, когда ему было шесть, когда ему было девять, в любом возрасте. Он должен был умереть в бегах или замкнуть круг в подвале в Балтиморе. Он выбирается из могилы наружу с момента рождения, и чувствует каждый сантимент трупа. Во рту земля, земля в его горле и в легких. Он научился пережевывать ее и глотать грязное месиво. Он научился царапаться, хвататься, бороться и дышать сквозь полный рот сырости. Собирать вокруг дождевых червей, жуков и всех насекомых, ногтями раскапывая свой путь на поверхность. Он был мертвым так долго, что так никогда и не научился быть живым. Вдох пугает его, он давится кашлем при следующем. Голос Би из ноутбука искажается могилой. Он ищет ее, его глаза быстро просматривают кровать, одеяло, пятно грязи около двери. Ноутбук лежит в нескольких шагах от него, чуть левее. И там Би. Она выглядит растрепано, наклоняется со своей стороны к экрану, как будто пытается дотянуться до него из Пальметто. Без чашки, без ручки, без блокнота. Просто Би, хмурит брови, несколько прядей волос обрамляют её лицо, который выбились из небрежно заплетенной косы. - Би? Он хочет увидеть ее улыбку, ему нужно увидеть улыбку. Такую мягкую, какую она дает ему, когда он отвечает на вопрос, на который не смог ответить с первого раза. Би не улыбается, но ее плечи немного расслабляются, как будто его ответ успокоил её волнения. - Би, я… Он не может сделать это. Не может. Он даже не знает, что именно, но он просто не может это сделать. - Ты в безопасности, Нил, - обещает Би. - Нил, ты в безопасности. Ты можешь рассказать мне, что сегодня произошло? Он мотает головой. - Это нормально, - успокаивает она. Его мать никогда не успокаивала. Никто никогда не успокаивал. Была бы его жизнь другой, если бы кто-нибудь, блять, просто успокоил? - Мы можем попробовать снова немного позже. Он не хочет пробовать снова. Он вообще больше ничего не хочет делать снова. Он устал. Он может сказать это? Он может сказать Би, что он гребанный труп, что он провел всю жизнь умирая, и сейчас он не мертв, но все ещё себя так чувствует, и думает, может всё было бы гораздо лучше, если бы это было правдой? - Ты знаешь, который сейчас час? Он мотает головой. - Хорошо, - мычит Би. - Нил, сейчас три тридцать. Ты понимаешь, что это значит? Три тридцать. Три тридцать значит, что прошло много времени с тех пор, как он был в суде. Три тридцать значит, что он в самом конце почти пятичасового провала во времени. Он ушел больше чем на пять часов. Застрял где-то у себя в голове, чего он даже не помнит. - Должно быть десять, - бормочет он. Он смотрит, как Би сжимает губы, морщинки у нее на лбу становятся глубже. Вдвойне, втройне. - Я думал… - он останавливается, переоценивая это утверждение. - Я был в суде в десять. Ромеро ухмылялся. - Нил, - говорит Би. Его глаза блуждали над пятном грязи около двери, но звук его имени притягивает внимание обратно к экрану компьютера. - Маршал Уиттакер позвонил мне примерно 20 минут назад. Он сказал, что ты просматривал несколько сложных фотографий, и тебя просили пересказать несколько сложных вещей. Все верно? Он отвлеченно кивает, не осознанно эхом повторяя слова Би. - Сложных. - Уиттакер сказал мне, что ты проделал прекрасную работу. Ответы были абсолютно точные. Ты помнишь, как ты делал это? Он отрицательно мотает головой. Он может вспомнить только одну фотографию. Лола усмехается, в ее руке его окровавленная рубашка, остальная одежда в луже. Семилетний Натаниэль в коротких боксерах дергается подальше от ледяной струи воды. Его отец держит шланг. Ромеро с ухмылкой смотрит. Ухмылка. - Ты все еще со мной, Нил? Би часто использует его имя во время их разговоров. Каждый раз, когда звонит. Она вставляет его в каждое предложение, которое только может. Если она может поместить его, она это сделает. Он думает, оно должно быть напоминанием. Думает, оно должно заставить его чувствовать себя в безопасности. Или может оно должно заставить его чувствовать себя настоящим. Но он не может вспомнить, говорил ли он когда-либо Би, что он не чувствует себя настоящим. Он должен был? Должен ли он? - Би, - говорит он. - Би, я... Он останавливается. Би, я… -не могу вспомнить, каково это - дышать без боли в груди -не могу вспомнить, каково это - улыбаться -не могу вспомнить, каково это - не быть таким чертовски напуганным -не могу вспомнить, каково это - быть настоящим человеком -не думаю, что я когда-либо был настоящим человеком -не думаю, что у меня получится -не думаю, что я смогу еще раз войти в тот зал суда -не думаю, что я могу проснуться тупым ебучим утром -не думаю, что я могу быть настоящим -я не хочу этого делать -я хочу домой -никогда не было дома -скучаю по Лисам -скучаю по Эндрю - Мне нужна помощь, Би. Слёзы вырываются из него. Из него вырывается крик. Он сжигает его и разрывает его грудь. Ломает его ребра, сдавливает пищевод. Кровавый, грубый, уязвимый, и это не то, что он хочет сказать, но это единственное, что он может. - Хорошо, - говорит Би. - Хорошо. - Её голос снова мягкий. Как солнце, растапливающее масло. Как новое одеяло. Как шерсть шестинедельного котёнка. Чувство, что кто-то заботится. Как должна была звучать его мама, но никогда не звучала, как все то, чего у него не было, и он не знал, что этого хотел. Нил всхлипывает. Он не может вспомнить, когда плакал последний раз. Возможно, когда его подстрелили, или спустя несколько ночей, когда мать преподала ему урок. Может, когда Джексон нашел их в Праге и сломал ему лодыжку. Это было не в Сиэтле или в Калифорнии. Он знает, что не плакал тогда, и что не плакал после этого. Он плачет сейчас. Слёзы выжигают дорожки на его щеках, проходят через шрамы и они снова ощущаются, как свежие. Он плачет и может почувствовать, как слёзы смешиваются с землей, которой нет на лице, искажая его труп грязной скорбью. - Би. Она утешает, бормочет его имя и считает его дыхание. Она успокаивает его и просит считать вслух вместе с ней. Она просит его переводить её любимые слова на все языки, которые он знает. Она просит у него пять вещей, которые он видит. Она просит у него четыре вещи, которые он может почувствовать. Она просит у него три вещи, которые он слышит. Она просит у него две вещи, запах которых он ощущает. Она просит у него одну вещь, вкус которой он чувствует. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Натаниэль вытирает щёки, содрогается последний раз, кивает Би, чтобы сказать ей, что теперь он в порядке. Ему сейчас лучше. Он пока не собирается полностью разваливаться на части. Дайте ему ещё час, может, несколько дней. Дайте ему ещё одну фотографию его маленького тела, подверженного пыткам, пока один из его мучителей ухмыляется ему через двенадцать блять с половиной шагов. Тогда он может развалиться. Может, тогда он сломается. Но не сейчас. Сейчас он в норме. Натаниэль в порядке. - У меня встреча через несколько минут, Нил, - говорит Би, - Ты будешь в порядке, если мне придется уйти? Она спрашивает. Она спрашивает, словно может просто вот так перенести встречу. Как будто она может оставить его настолько, чтобы сказать какому-то студенту, который ждёт, что произошла экстренная ситуация в другом месте, и она не может выделить ему время сегодня.. Сегодня 19 января. Сегодня среда. 19 января, среда и почти четыре часа дня. Натаниэль с болью вздыхает. - Эндрю, - говорит он. Кажется, Би тоже больно. Линии беспокойства на ее лбу и в уголках глаз. Губы хмуро сжаты, она выглядит на десять лет старше. Она кивает головой. - Эндрю, - подтверждает она. - Би, я.. Он останавливается. Потому что не позволено хотеть увидеть Эндрю, и он знает, что лучше не просить об этом. - Сейчас я в порядке, - говорит он, и это ложь. Это каждый раз ложь, и он начинает верить, что возможно, если всё, чем он когда-либо был - это ложь, тогда может просто эта ложь - его правда. Он говорит: “я в порядке”, и это ложь, которая является правдой, и которая в то же время ей никогда не была. Би не ведётся на это. Она никогда не велась. Но уже почти четыре часа, 19 января, среда, и Эндрю ждёт. - Эй, Би? Она смотрит на него через экран ноутбука, она слишком далеко, чтобы помочь ему, а он слишком далеко, чтобы помочь им. - Ему тоже нужна помощь. Би медленно кивает, и наконец появляется эта нежная улыбка. - Нужна, - соглашается она. - Он у меня, Нил. Вы оба у меня. Он кивает. Он не уверен, что согласен, по крайней мере, не совсем. Он знает, что Би держит Эндрю. Он знает, что она заботится о нём и сделает всё, чтобы помочь ему. Но Натаниэль? Он не уверен, что Би держит Натаниэля. Он завершает звонок, его взгляд падает на пятно грязи около двери. Натаниэль похоронен в своей могиле с тех пор, как родился. Он глотал комья земли, давился ими, учился дышать сквозь грязь на языке. Он мертвец, которому не позволено жить, и живой человек, которому не позволено умереть. Но его отец мертв, Лола мертва, ДиМаччио мертв. Ромеро в наручниках и кандалах где-то в Балтиморской тюрьме, остальные направляются туда же. Натаниэль всё ещё дышит, проклята земля и глина. Он всё ещё, блять, дышит.