Ghost of You

Молоток судьи опускается в последний раз. Последний раз. Он может думать только об этом, слышать в ушах только размытое эхо. Закончился. Этот ебучий год, с тех пор как его жизнь разорвали на части, закончился. Более десяти обвиняемых, досье очищено, судья встречается с ним глазами и кивает в знак солидарности. Как будто она блять хоть отдаленно представляет, чего ему это стоило. Но теперь все сделано. Все наконец-то сделано. Впервые в жизни Натаниэль может дышать без привкуса земли на языке. Он может сделать вдох и почувствовать, как наполняются легкие, не думая о том, сколько вдохов ему осталось. Натаниэль снова может быть Нилом. О, он чертовски хочет быть Нилом снова. Отчетливый свист в задней части судебного зала заставляет его резко обернуться, и его не очень впечатляет вид Браунинга и Таунса, которые стоят со скрещенными руками и тяжелыми взглядами. - Чего они хотят? - спрашивает Натаниэль. Уиттакер рядом с ним поворачивается, и, судя по внезапно охватившему маршала напряжению, Натаниэль понимает, что ему это совсем не понравится. Он тяжело вздыхает. - Я не могу немного передохнуть, да? Уиттакер фыркает, прежде чем бросить внимательный взгляд в толпу вокруг них, и берет себя в руки. Натаниэль предполагает, что не очень профессионально - фыркать, когда ты при исполнении. Но опять же… Уиттакер всегда на службе. Он задумывается, сколько глупых правил нарушила возникшая между ними дружба. - Они упоминали о пересмотре сделки, которую ты с ними заключил, - говорит Уиттакер, засовывая руки в карманы брюк. - Повторное обсуждение твоей личности и все такое. Рука Натаниэля вздрагивает и замирает на полпути к тому, чтобы ослабить галстук на шее. - Точно нет. - он почти рычит. - Я больше не бегаю. Уиттакер мягко роняет тяжелую руку на плечо Натаниэля и коротко сжимает. И даже после этого он оставляет свою руку, как мост между ними. Он надежно удерживает Натаниэля, контролирует его, когда все, чего он хочет, - это подойти к Браунингу и Таунсу и сказать им всё, что он о них думает. - Сиди, - тихо говорит Уиттакер, надавливая на плечо Натаниэля. Недостаточно сильно, чтобы действительно ощущалась тяжесть, но достаточно для предупреждения. - Я разберусь. Нам не нужно вовлекать в это твой умный рот. Натаниэль раздраженно усмехается, непроизвольно выдыхая. - Не то, чтобы это моя жизнь и все такое. Рука поднимается с его плеча, чтобы щелкнуть его по лбу. К тому времени зал суда почти опустел, и Сара подходит к ним, с неприязнью наблюдая за приближением Браунинга и Таунса. - Они здесь насчет Феликса? - спрашивает она. Натаниэль поворачивается к ней лицом. - Феликс? - с нажимом говорит он. - Значит, они действительно настаивают на этом? Сара выглядит печальной, словно она чувствует боль, которую должен чувствовать Натаниэль, но он не может себя заставить. Все, что он чувствует - это злость. Они заключили сделку, и он довел свою часть до конца. Неужели так неправильно с его стороны ждать от них того же? Хотя это ожидаемо. Правда, он знал, что так будет. Он полагает, что не должен быть так удивлен этому. - Саундерсон, - зовет Уиттакер. - Посиди здесь с ребенком, нам с Сарой нужно избить пару отморозков из ФБР. Саундерсон падает на скамейку и жестом приглашает Натаниэля сесть рядом с ним. - Только если мне не придется потом судиться, чтобы снять с тебя все обвинения. Натаниэль неохотно садится подальше от прокурора. Это не вина Саундерсона. Он хороший парень, и они могли бы поладить с Натаниэлем, если бы Натаниэль не ассоциировал его с чертовой травмой, которую ему пришлось выложить во время суда. - Правдоподобное отрицание? - дразнит Сара, уже отходя, чтобы перехватить Браунинга и Таунса. Саундерсон только ворчит себе под нос, слишком измученный. Натаниэль мог бы подумать, что это заслуженное истощение, но в его состоянии он слишком занят гляделками с Уиттакером, чтобы посвятить лишние мысли триумфу прокурора в суде. - Я хочу присутствовать, - нажимает он. Уиттакер проводит рукой по лицу. Теперь этот жест Натаниэль привык ассоциировать с Уиттакером. С Уиттакером, а не Ваймаком. Он смирился с этим. По большей части. - Нет, - вздыхает Уиттакер. - Ты остаешься здесь, где Саудерсон может следить за тобой. - Мне не нужна няня, - язвит Натаниэль. - Доверься мне, - бормочет Саундерсон, сутулясь на своем месте. - Они платят мне слишком много, чтобы я был няней. Просто сиди здесь и не делай ничего противозаконного рядом со мной. Тишина между ними увеличивается, пока Натаниэль не начинает физически ощущать ее в воздухе. Это душит, прижимает их языки вниз и сохраняет напряжение. За плечом Уиттакера Сара уводит Браунинга и Таунса в ответвляющуюся комнату, которую судья использует для совещаний. Глаза Браунинга безошибочно находят Натаниэля, и Натаниэль вызывающе поднимает бровь только чтобы увидеть, как Браунинг отворачивается. Трус. Натаниэль не глупый. Чем дольше он сидит здесь и молча спорит с Уиттакером, тем дальше от него возвращение Нила Джостена. А он будет Нилом Джостеном снова. Блять, он сделает все, что угодно, только чтобы быть Нилом. - Хорошо, - сдается он, - Но, клянусь, если ты не сделаешь это для меня... - Нил, - перебивает Уиттакер, - Ради Саундерсона, давай пропустим конец предложения, ладно? Я не отступлю в этом вопросе. - На лице Уиттакера ничего, кроме искренности. Ничего, кроме искренности и правды. Уиттакер еще не подводил его. Он достал для него Би и получил квартиру за пределами Балтимора. Он был единственным надежным защитником Натаниэля в этом хаосе. Чего бы Натаниэль не попросил, Уиттакер был готов бороться ради него, чтобы получить это. Натаниэль кивает, и рука Уиттакера последний раз сжимает плечо Натаниэля, прежде чем он бежит за Сарой, чтобы снова бороться за него. Натаниэль не может отделаться от чувства, что на самом деле он того не стоит. - Как ощущения? - спрашивает Саундерсон, когда Натаниэль сползает ниже по скамейке. - Теперь все закончилось, ты выиграл. Натаниэль пожимает плечами. Сейчас он может делать это более выразительно. Би говорит, что это хорошо для него. Он думает, что это глупо. Но кажется, это помогает другим лучше понимать его. - Я не чувствую, что правда выиграл что-либо, - возражает он. Пятнадцать минут назад тяжесть наконец-то спала с его плеч и он сделал первый глоток свежего воздуха. А потом он заметил Браунинга и Таунса. - Ощущение, что я в ожидании следующего дерьма. Саундерсон смеется. Резкий контраст между прокурором, который раскрыл дело мясника и посадил двадцать семь человек в тюрьмы строгого режима. Этот Саундерсон ссутулился и расслабился, его костюм начинает сминаться и его глаза закрываются. В странном освещении под другим ракурсом Натаниэль может заметить пудру, которую использовал Саундерсон, чтобы скрыть темные круги от нескольких бессонных ночей. Иногда легко забыть, что этот суд был тяжелым не только для Натаниэля. Он заново пережил свою историю, но другим пришлось услышать ее, изучить, увидеть зверства его отца и людей мясника. Натаниэль не может представить, какого это - пытаться оправдать их действия. - Жизнь такая, - обнадеживает Саундерсон. - У каждого из нас есть дерьмо, с которым мы должны разобраться. Важно то, что мы не позволяем ему сломать нас. - Сложно сломать то, от чего остался только фундамент, - мычит Натаниэль. Саундерсон наклоняет голову к нему и тяжело вздыхает. - Может, - соглашается он. - Но пока у тебя есть фундамент, тебе все еще есть, на чем строить. Натаниэль смотрит на прокурора, который оставил всю свою профессиональность и лениво закатывает глаза. - Ты мне больше нравился, когда просил меня рассказать о пытках. Тихо смеясь, Саундерсон встал и до хруста пожал плечами. - Ты будешь здесь в порядке, если я отойду, чтобы сделать несколько звонков? Натаниэль разводит руками, показывая пустой зал суда и коридор с саркастической улыбкой. - Не похоже, что здесь много людей, - говорит он. - К тому же, мой государственная защита истекла, как только опустился молоток. Саундерсон кривится, но все равно отходит. И Натаниэль остается сам по себе впервые за год и две недели. Триста семьдесят семь дней постоянного сопровождения. Тишина душит, он может слышать, как по венам течет его кровь. Он ненавидит это. Раньше он любил быть один. Раньше это означало безопасность и защищенность. Подразумевалось, что если он один, значит он в безопасности. Так должно было лучше. А теперь он не может это вынести. Он нервничает, пальцы стучат по бедрам. Дело даже не в том, что он хочет компанию. Он предпочитает быть сам по себе. Но осознание того, что никто не поддержит его, если ему будет нужно, что никто не соберет его вместе, когда мир будет разваливаться. Он ненавидит то, что не может остаться наедине с собой. Это все, чего он хочет. Он слышит повышенные голоса. Они отличаются по звуку и тону, но Натаниэль не может понять ничего из того, что они говорят. Все, что он знает - это то, что Нил Джостен ждет за этими дверьми, и он ничего не может сделать. Они не отпустят его. Нет никаких шансов, что они его отпустят. Они заставят его изменить имя и внешность, заставят опять исчезнуть, он думает, что это убьет его. Он уже нарушил достаточно обещаний, разве нет? Все, чего он хочет, - выполнить хотя бы одно из них. Он хочет остаться. - Нил. Глаза Натаниэля поднимаются от шрамов на его руках к Уиттакеру. Он не может сказать. Он не может сказать, можно ли ему снова быть Нилом или они заберут у него эту последнюю часть. Он не хочет быть долбанным Фелисом или любым другим именем, которое они бросят ему. Он хочет быть Нилом. Он - Нил. Он должен быть Нилом. Они должны позволить ему быть Нилом. Улыбка, которую Уиттакер дарит ему, слишком обнадеживающая. И слишком мягкая. Они отправят его обратно. Они не позволят ему быть Нилом и отправиться домой. Они заставят его остаться. Он больше не увидит Лисов или Эндрю. Он будет угасать, угасать и угасать, пока он него не останется ничего, кроме забытого воспоминания, пока он не станет ничем. Он не хочет опять быть ничем. Он не уверен, что сможет выжить, если опять станет ничем. - Черт, Нил, - ворчит Уиттакер, приседая на корточки перед ним, берет одну руку Нила в свои. Он не заметил, что ногтями повредил кожу вокруг запястий, не заметил теплую кровь на кончиках пальцев. - Прости, - бормочет он. - Прости, я не заметил. Уиттакер медленно кивает, мягко сжимает его запястья, прежде чем отпустить, и предлагает одну из салфеток, которые держит при себе с начала суда. - Все в хорошо, Нил. - Действительно? Уиттакер запинается, он хмурится, а потом выражение его лица разглаживается в понимании. - Действительно, - отвечает он. - Да, Нил, это так. Натаниэль моргает, его мысли мчатся, обгоняя друг друга, прежде чем он осознает смысл сказанного. - Они отпускают меня? - спрашивает он. - Они отпускают меня? - Да, - подтверждает Уиттакер, по его лицу расползается улыбка. - Они отпускают тебя. Ты можешь идти и можешь снова быть Нилом Джостеном. Смех срывается с его губ, разделяя их в искреннюю улыбку, которая ему не знакома. Дикий, маниакальный смех и улыбка, которая не запятнана воспоминанием о его отце. Он все еще не верит в это. Он все еще ждет, что Браунинг и Таунс подойдут у нему и скажут, что это была шутка. Должно быть, это все шутка. Не может быть, что они позволили ему получить это. Ему никогда не позволяли. - Я отправлюсь домой? - с нажимом говорит он. - Ты отправишься домой. Натаниэль замирает. Этот голос… этот голос должен проходить через два компьютера, прежде чем достигнуть его ушей. Это был тот же голос, который последние несколько месяцев тысячи раз отводил его края и проводил его через тысячи проблем. Он развернулся на пятках в поисках человека, которого он никогда не ожидал, что будет так счастлив увидеть. Улыбка Би была по-глупому яркой, и Нил не мог удержаться. Он никогда не обнимал никого по своему желанию, по крайней мере, он не может такого вспомнить. Но он бросается к Би, пытаясь сдержать слезы, когда ее руки обхватывают его. - Би. - Привет, Нил, - она смеется. Одной рукой она проводит по его спине и несколько раз нежно похлопывает. - Рада видеть тебя. - И тебя, - шепчет он в плечо Би. Он почти застенчиво вышел из ее объятий. Не то, чтобы он стеснялся, но в последний раз, когда он видел Бетси Добсон вживую, она ему вообще не нравилась. С тех пор многое изменилось, но для него все равно оказалось неожиданным то, как много значит встреча с ней. Он через плечо оглядывается на Уиттакера, отходит и встает между ними, чтобы смотреть в лицо им обоим. - Я эмм… - он фыркает и трет свою шею сзади, глупо встряхивая головой, прежде чем оглянуться на Уиттакера и улыбнуться так мягко, как только может. - Спасибо тебе, - говорит он. - За это и за… за все. Улыбка Уиттакера меняется, переходя во что-то грустное и счастливое одновременно. Его выражение опустошенное и обнадеживающее. Они год были заперты вдвоем в хижине, были заперты в квартире, застряли в пределах 20 шагов друг от друга, и каким-то образом никто из них не умер. Это год нежеланной связи и нарастающей дружбы. Уиттакер медленно качает головой, и в его глазах искренняя привязанность. - Спасибо тебе, ребенок. - Мне? - Тебе, - подтверждает Уиттакер. - Ты упрямый засранец, и мой распорядок сна никогда не будет прежним, но ты… - Уиттакер мягко смеется. - Ты - нечто особенное. Би легко кивает, и Нил не может не смотреть на нее. - Так и есть. - Хотя не думай, что так легко от меня отделаешься, - напевает Уиттакер. - ФБР попросили Сару и меня присмотреть за тобой подольше, пока ты не обоснуешься и пока не уладится все, связанное с судом. Это снова ударяет его, как будто его впечатал в стенку защитник размером с Мэтта. Они опускают его домой. Они позволяют ему уйти домой. Месяцы борьбы, месяцы споров, упорства и требований. До самого конца судебного разбирательства оставалась неопределенность. До тех пор, пока не вернулся Уиттакер через эти двери вместе с Бетси Добсон и блестящей ухмылкой. Он не задумывался, что на самом деле означает отправиться домой. Он не беспокоился. Какой смысл мечтать о будущем, если ты не уверен, что тебе позволят его иметь. Но ему позволено сейчас. Он может пойти домой. Только он не пойдет домой. Он бросил свой дом. Нил оставил Пальметто позади. Он оставил Лисов, экси и Эндрю. Это не будет счастливое воссоединение, как в каком-то ТВ-шоу. Это предательство, ложь, сломанные обещания и разбитое доверие. В попытках защитить он отказался от дома, который нашел. Нил не идет домой. У Нила нет дома, в который он может вернуться.