Тлетворная ошибка

Судьба безжалостна и жестока. И сейчас, когда Дилюк держит в иссохших пальцах эти треклятые пожелтевшие фотографии, он осознаёт, что Судьба еще и умеет ошибаться. Он прекрасно помнил, как эти бумажки тлели во всполохах пламени, однако, истощённый разум его обманул, навеяв то, что он хотел видеть в тот безжалостный момент. Дилюк не смог распрощаться с прошлым. У него не было сил забыть эту стеклянную улыбку, которая рассыпалась прямо у него в руках. Не хватало времени распрощаться с надрывистым смехом, тёплым взглядом и ароматом эфирного масла. Его эмоции послушно трепетали под каждый взмах ладоней Люмин. Однако, теперь она не его. Люмин повзрослела. И отказалась от своего полуночного героя. Дилюк смотрел на эти фотографии с холодной отдалённостью, пока внутри вскипала кровь и вскрывались свежие рубцы. Её сладкое мычание по утрам, сонная ухмылка и мягкие прикосновения — всё это зализывало душевные раны мужчины, однако теперь воспоминания наносили непоправимый ущерб, мучительно расщепляя тело на атомы. Ох, как бы он хотел оживить эти фотографии, вкусить аромат, исходящий от её хрупкого тела, снова запомнить эти одухотворяющие прикосновения, снившиеся ему одинокими и долгими ночами. Но нужно было поставить точку. Судьба говорила, что они созданы друг для друга, что они — частички одного целого, так удачно расположившиеся рядом. Они были связаны не только физически, но и ментально. Переживали одну жизнь на двоих, вкушая каждое мгновение, как самое дорогое вино на этой чертовой винокурне. Но в ту ночь, в тот момент, когда фотографии утеряли ценность, Дилюк понял: никакой Судьбы не существует. Всё это обман. Он не хотел о ней вспоминать. Уничтожил всё, что связывало его с Люмин; всё то, что посмертно заковывало в ржавые цепи и заставляло страдать. Но фотографии, найденные в самом неподходящем месте, заставили его вспомнить. Обо всём. Досконально. Будто бы это проходило вчера. Её уста были столь же желанны, как небесная амброзия, растущая раз в три тысячи лет. Шлейф её аромата заставлял Дилюка изнывать в вожделенном приступе, отчаянно царапая кожу. Она была частичкой его умопомрачительных фантазий. Казалась тем самым видением, за которым гнался отчаянный сумасшедший. Он тянулся к ней, как с собственной мессии. И не замечал. Как погружался на дно. Она была тем змеем-искусителем, мучавшим его долгие годы. Но являлась и тем сладким плодом, который помогал мужчине существовать. Ходила по лезвию его терпения, как искусная акробатка, и всегда побеждала в этой немой схватке, прижимаясь к Дилюку, как к самому сокровенному шедевру. А он верил ей, отчаянно повторяя слова благодарности. Но не любви. Потому что не смог признаться самому себе. За что и поплатился. Эти фотографии, сделанные в самые счастливые мгновения, остались в руках Дилюка, потому что Люмин легко распрощалась с прошлым. А Дилюк не смог. Он думал, что всё это кошмар, расставание — фарс, неудачная шутка. Но когда Люмин не вернулась и через месяц, мужчина наконец поверил в серьезность её намерений. Она говорила, что принимает его хладнокровие. Повторяла слова любви и восхищения, мирясь с его отстраненностью. Она знала, насколько он тёплый внутри, как пламенны его чувства, как страстен его взгляд. Но не смогла полностью погрузиться в поток его мыслей и эмоций. И он в этом виноват. Он сам не подпустил её близко, осознавая, что она не тот человек, с которым ему хотелось бы сплести судьбы. Такого человека просто не существует. Дилюк был рождён, чтобы остаться одиноким. Осознание пришло, когда Люмин отчаянно всхлипывала, А Дилюк просто смотрел. И ничем не мог ей помощь. Абсолютно ничем. Руки неосознанно потянулись к перу. Люмин плавила его ядом, а он так послушно утопал в буре её эмоций, получая очередные ожоги. Она убивала его хладнокровие, но Дилюк не был готов распрощаться с частью своей личности. А потому ему пришлось распрощаться с Люмин. Он не дотрагивался до этого пера уже три года. Ждал момента, когда полностью забудет Люмин и не вернётся к тяжёлому прошлому. Где-то внутри теплилась надежда, что она обманет собственную гордость и снова упадёт в объятья слепой любви. Он полностью раскроет карту своих чувств и доверится той, кого знает уже долгие годы. Но чудо не произошло. Придётся поставить точку в этот омерзительный миг. Кончик пера устремляется в чернила, наливаясь обсидиановой жидкостью. Лёгкий взмах руки воссоздаёт кляксы на белой расстёгнутой рубашке. Дилюк смотрит на своё отражение и непроизвольно кривится: он выглядит отвратительно. Больше не было момента, когда бы он чувствовал себя красивым. Ощущал себя нужным. Растрёпанные волосы легли на плечи и грудь. Пришлось их убрать за спину, чтобы не мешались. Треснутое зеркало будто насмехалось над самим существованием мужчины, а пламя в камине загорелось лишь ярче, когда в нём оказались и фотографии. Перо дотронулось до огрубевшей кожи, царапая ту до покраснения и будто бы оставляя глубокие царапины. Но душевные раны ноют куда сильнее физических. И в этом вся смехотворность ситуации. Он вырисовывает на ключицах странные символы, которые она уж точно поймет. Только она. И больше никто. «Мне жаль, всё это было ошибкой»

***

Красные отметины, словно узорчатые линии покрывают влажную грудь. Россыпи маленьких капель скатываются вниз по животу, незатейливо обводя изгибы выпирающих и острых рёбер. Смывающий остатки горечи, горячий душ ошпаривает разум, чувства и неприятным кипятком скользит вниз по коже. Она содрогается, ежесекундно потирая лицо и зачёсывая пальцами волосы назад. Жмурится, не позволяя воде попасть в покрасневшие и усталые глаза, но не сбавляет напора, в окутанной паром ванне пребывая больше часа. Вода потихоньку достигает бортиков, погружая всё тело в необъятную теплоту. Люмин хорошо. Настолько, что дыхание сводит от трепетных ощущений спокойствия, когда собственная ладонь нежно и, согревая, проводит по груди. Выше, под самыми ключицами чувствуется тонкая полоса шрама, а на ней алой отметкой протягивается свежая царапина. Всё ещё кровоточащая. Крохотная капля крови растворяется в пене. Боль, странствующая по всем живым клеткам тела, двоится с каждой секундой. Она безвольно прикасается к левому, здоровому плечу, не запятнанному порезами и увечьями. С секунду смотрит перед собой, видя расходящиеся образы прошлого. Коротким ногтём с особым усилием протыкает белёсую и чистую кожу, морщась и дрожа, пока не появляется новая багровая отметина. Теперь она чувствует себя лучше. Задержав дыхание, погружается под воду, во мраке беснующихся мыслей находя многочисленные ответы. Лёгкие немилосердно сжимаются, спасительно требуя воздуха. Сердце трепещет от уединения. Сгорающий заживо рассудок молит о пощаде. И память, нарочито, предательски рисует тот оттенок алого, который Люмин ненавидит больше всего. Резко выдыхая и заглатывая пену с водой, она раскрывает веки. Выныривает, опустошённой и вернувшейся на землю. Её мышцы сводит болью, от воспоминаний сердце кровожадно выворачивается наизнанку, обнажая все истерзанные и окровавленные чувства. Вина и сожаление преследуют её с того самого момента. Люмин бы стёрла все звенья, цепляющие её к прошлому, но отчаянно металась где-то внутри надежда. Блёклая, тлетворная и тлеющая. Она ставит локти на мокрые бортики, посматривает на кафель, устеленный недорогим ковром и разбросанными снимками. Среди них есть чёрно-белые, её любимые. Сделанные в фотомастерских и по просьбам Дилюка. Местный фотограф умеет запечатлеть молодых людей искренними на фотографиях, вызывая в них настоящие и неподдельные эмоции своими комплиментами. Он сказал, что Люмин удивительно красива, а её волосы подобны мягким лучам поднимающегося солнца. Дилюк почтительно улыбнулся фотографу, вместе с ней принимая комплимент, но его хватка на талии заметно усилилась, а последовавший поцелуй получился столь страстным, что ей едва хватило сил устоять на ногах. Его пальцы свободно гладили её плечи, поправляя рукава; прикосновения вводили в эйфорию, опьяняли лучше любого вина с его винодельни. Те мягкие уста его, те ласковые и заботливые касания и успокаивающие объятия дарили Люмин неизвестное чувство, доселе звавшееся любовью. Послушные красные пряди поддавались её игривым пальчикам, алые зеницы следили за ней пристально, не сводя восторженного взгляда. И Люмин была бы счастлива с ним, если бы не тонула в беспощадном холоде и отсутствии Дилюка. Он любил её; она это знала. Но также бродила в одиночестве целыми ночами, не видя смысла возвращаться в пустую постель, где её настигла бы беспросветная грусть. Она смахивает подступающие слёзы, роняя голову на бортики. Винит себя в безрассудстве. По-хорошему следовало фотографии сжечь тем же пламенем, каким опалял её Дилюк. По-плохому Люмин притронулась к ним спустя бессмысленные дни одиночества. Вид лица его заново погружалась во льды его бесстрастия и бесконечного долга перед Мондштатом. Он был в первую очередь полуночным героем города, спасающим души. Но отчего-то её душу Дилюк предпочёл не спасать. Протирая зеркало, Люмин внезапно пронизывает слабая, притупленная боль. Она роняет полотенце, вглядываясь в отражение собственное и со слезами, заполонившими склеры, замечает тонкую, аккуратную надпись под ключицей. «Мне жаль, всё это было ошибкой.» Едва уловимый проблеск ненависти в её потухшем взгляде сменяется обречённостью. Люмин, не долго думая, хватается за своё изысканное перо, не жалея сил надавливает на грудь, у самого сердца выводя ему ответ. «Мне тоже.» Ей кажется, что она слышит тяжёлый вздох Дилюка. Её ответ дошёл до него, и тому подтверждение лёгкое жжение на месте слов. И тихое всхлипывание в полумраке.