Тлетворная ошибка

Только перед её ликом Тарталья демонстрировал свою беспомощность. Он обнажал собственные изъяны, стараясь заглушить вой израненной души в её сокрушительных объятьях. В его глазах плескалось солёное море из пролитых слёз, распознавалась горечь сумрачных грёз и читалась ненависть к вездесущему. Она утешала его своим спокойным гласом, повторяя, что он не один в этом мире. Как скоротечный цветок, Аякс увядал без её поцелуев. Был прибит к земле, как растоптанный бражник, внимая её грубые изречения. Его глаза пусты. В них нет любви или сожаления. Теперь, живущий одними лишь воспоминаниями, парень вожделеет утраченное плацебо; он хочет снова быть заполненным сосудом, сгорающим от страстной зависимости и беспрекословных ласк. От неё остались лишь фотографии. Прибитые к обшарпанной стене и освещённые одной канделой, опущенной в полымя мужских страданий. Она на них улыбалась, лелея и подначивая Аякса, всё ещё желая оставаться с ним. Он не был ей противен; тогда, в те томные моменты она шептала его имя, как будто смакуя привкус одуванчикового вина; теперь она грубо выплёвывала любое упоминание о Тарталье, словно это было каким-то проклятьем. Её стан казался экзотикой для любителя чего-то неординарного. Аякс готов пожертвовать двадцать лет своей никчёмной жизни, чтобы снова узреть, как она изящно рассекает мечом воздух, как рукоять оружия уверенно покоится в её мозолистых ладошках. Как грубеют пальцы под её храбростью и слепой альтруистичностью и как лимонные радужки становятся ярким солнцем под тяжестью её улыбки. Она слишком прекрасна. Настолько, что Аякс жадничал на чужие взгляды, каждый раз желая запереть её в собственном доме. Однако, он ценил её свободу, уважал личные границы, — лишь тогда, когда находился поодаль. Чужие мужские взгляды действовали на Тарталью, как бордовая тряпка на взбешённого быка. Он готов выколоть глаза каждому, кто хотя бы устремит свой взгляд на её след. Отрубить ноги любому, кто хоть раз нарушит её личные границы. Оторвать руки всем, кто посмеет дотронуться до её мраморной кожи. Убить каждого, кто узнает её имя. — Почему ты так жестока, Люмин, — он проскуливает её имя, как забытый хозяином щенок с ржавой цепью на шее. Склоняется в желании хотя бы вспомнить её запах, который сводит с ума. Она была эстетикой для очей гурмана, самым дорогим вином для искусного сомелье. — Я всё ещё люблю тебя. Сталь оружия отражает его бессолнечную улыбку. Он держит стрелу в руках, вспоминая её грациозную походку. Она выгибалась, как шартрез, упиваясь сладостью его ласк. Наводила собственный меч к его шее, повторяя, что больше не хочет драк. Но она не понимала, насколько приятно себя чувствовал Аякс в эти мгновения. Раны, полученные от соперников, беспощадно жгли, мешая спокойной жизни. Но глубокие порезы, сделанные Люмин невзначай, заставляли Тарталью извиваться в эйфорическом томлении, повторяя её имя полушепотом, чуть не срываясь на вожделенный стон. Он смотрит на фотографии и не сдерживает грудной рык. В горле расцветает горячая Саванна, стоит лишь вспомнить, как отчаянно содрогались обнаженные девичьи плечи. Люмин здесь не было. Но даже её мара — выброшенная в реальность иллюзия, — способна довести Аякса до пика, — так сокрушительно действует девушка на него. Люмин отреклась от него. Прижимала к себе сильно-сильно, а после отпускала, позволяя утонуть в зыбучих песках, наглотавшись лживой пены. Разбитый и униженный, он гнался за ней, как за последней надеждой к существованию. Давил на жалость сокрушёнными мольбами, преисполненными сожалением. Прилипал к ногам, готовый вылизать дамскую подошву. Только ей он позволял себя унизить и только перед ней он вставал на колени. А она, жалобно всхлипнув, лишь отвернулась. И даже не пожалела его. Да, может он и переборщил с опекой, насильно прижимая к себе. Может и был слишком груб, изранив её до полусмерти. Однако Тарталья никогда не демонстрировал настолько яркое чувство, как любовь, к ней. Ни разу не был остановлен или прибит к стене просьбой уйти. Она терпела его. Принимала все замашки, пока ей всё-таки не надоело. Выбросила его, словно избавляясь от бесполезной игрушки. И Тарталья так и не почувствовал к ней ненависти. Ни разу. Он признал свою зависимость в её прикосновениях. Он свыкся с желанием снова примкнуть к её губам, утягивая в сладострастный поцелуй. Тарталья даже смирился с мыслью, что она теперь не его. Но эти чертовы фотографии, намертво прибитые к этой треклятой стене, не дают ему окончательно забыться. Он сминал чужие губы, прокусывал чужую шею, утягивая в ночные ласки чужое тело, но так и не смог найти замену её сладким стонам. Все они — пустышки. Одна Люмин была переполненным Граалем, ждущим, когда её вкусят до последней кармазинной капли. — Ты так и не посетила со мной Снежную, лгунья, — хрипит Аякс, проводя кончиком стрелы по фотографиям, на которых она, чёрт возьми, в последний раз улыбалась. Она была прекрасной, единственной в своём роде. Изумительной и изящной, как ледяная скульптура. Но Тарталья надавил слишком сильно и отчаянно наблюдал за тем, как она разбивалась прямо у него в руках. В исцарапанных пальцах, которые так старательно пытались склеить её обратно. Она не поддалась, строптиво вытекая из его жизни, как горячий песок, оставивший на ладонях неизлечимые ожоги. Однажды он испробовал собственную любовь на вкус и тут же подавился. Запах смердящей крови ударил в нос, потребность в женском внимании лопнула на кончике языка, как протухшее сырое мясо. Парня вывернуло наизнанку; его любовь была отвратительной, испорченной и чересчур опошленной. Страсть Люмин же была подобна взмаху крыла феникса, что тотчас восстал из пепла. Свободная, непокорённая и такая простая любовь. Стрела втыкается в пол, внимая отчаянные вопли хозяина. Дрожащие в лихорадке руки тянутся к облезлому перу, воссоздававшему кровоточащие раны. Всё тело Аякса было покрыто огромным количеством шрамов и глубоких ран. Они ныли в сладкой муке, как когда-то всхлипывала и в наслаждении Люмин, распластавшаяся под Тартальей раненым голубем. На кровоточащих ранах, как на белоснежном холсте, были написаны различные фразы, а ненавистные чернила смешивались с кровью и стекали по груди, достигая следующей надписи. «Прошу, вернись» Усмешка слетает с уст, и Аякс, перечитывая все свои неаккуратные записи, внимал чувству ностальгии. «Я всё ещё люблю тебя» Он просил прощение, будто сотворил что-то отвратительное, однако совершенно не понимал, что же он не так сделал. Каждый раз он задавал себе этот вопрос, но так ни разу и не нашёл ответа. «Молю» Он исписал семьдесят процентов своего тела с просьбой вернуться. Убеждал, что заставит себя измениться, что больше не будет вести себя, как последний ублюдок. Но она как будто не верила. «Я не смогу возненавидеть тебя» Не сможет. Сколько бы раз Аякс ни старался отречься от мысли, что он зависим от её любви, сердце всё равно трепетала только об упоминании её имени. Ласкового. Невероятного. Запоминающегося. «Я исправлюсь» Он возвращался к ней домой, стоя на коленях перед дверью. Позорил свою честь до такой степени, что потом бился в болезненной лихорадке и чуть не лишался жизни от температуры. Но она не выходила. Вскоре переехала настолько далеко, что Тарталья не успел за ней угнаться. «Прости» Он повторял это миллион раз, уверяя её в честности своих слов. Но она устала ему верить. «Да, я был груб» Он ей больше не нужен. Но внутри Тартальи всё равно теплилась надежда. «Прости» «Прости» «Прости» Она не простила. Просто потому, что не смогла. Не хватило сил и мужества. Она же не всесильна. «Я убью себя» Он царапал слова извинений настолько часто, что даже сбился со счёта. И в какой-то момент прекратил, посчитав это пустой тратой времени. Когда он умрёт — она выдохнет. «Вернись» Не вернётся. «Прости» Не простит. Ни на одно из его сообщений на теле она так и не ответила. Все его выцарапанные старания были проигнорированы. Он остался один в этой жестокой реальности. Снова. И, казалось, он уже смирился с этой мыслью, переставая травить душу Люмин своими навязчивыми сообщениями. Однако сегодня, когда прошло ровно пять лет с их первой встречи, он не смог себя остановить. Она ведь помнит, верно? Чувствует ту же надежду, что и он, вдыхает тот же воздух. Возможно сегодня, возможно именно в этот момент, когда прошло пять лет с их знакомства, она наконец-таки сможет его простить. Перо давит так, будто достигает сонной артерии, царапает кожу до ненавистного алого цвета, оставляя на единственном свободном месте два слова: «Ты простила?»

***

И Он звал это всё игрой. Продуктивными тренировками, на которых они оба оттачивали своё мастерство, но на деле же, ему было необходимо потешить своё эго и поиздеваться над ней. И полученные увечья в ходе битвы превращались в многочисленные царапины. Созвездия синяков от падений не покидали тонкий атлас кожи; изнеженные доселе пальцы покрывались ненавистными корками, подушечки пальцев огрубевали от тяжёлых мечей, выкованных в местной кузнице. Люмин стряхивает с себя пыль, разминая затёкшую шею. Её рёбра покалывает притуплённой и незначительной болью, в сердце высокой нотой разрастается шумное беспокойство. Она оборачивается в три раза чаще, убираясь на старом чердаке, и, лишённая света, во тьме наощупь раскладывает оставшиеся вещи. Пару книг, сохранившиеся артефакты и свитки контрактов с Ли Юэ. Взволнованный взгляд её зениц мечется с двери до портрета. Даже в густом мраке она видит это ухмыляющееся самодовольное лицо. С мимолётным оттенком грусти в голубых глазах; с игривой улыбкой на обветренных устах. Она перетаскивает последнюю книгу, располагая её на полке. Замерев, вслушивается в окружающие звуки, до жуткого тремора в руках боясь, что услышит приближающиеся тяжёлые шаги. Боится, что спустя столько лет он нашёл её и пришёл за очередной битвой. Дверь плотно заперта, окна зашторены, и маленький ночник источает тонкую полосу грязного света. В её бесшумных движениях есть что-то преступное, что Аякс бы назвал обманом. Люмин пытается спрятаться от собственных страхов, но затравленный взор упорно натыкается на белоснежное лицо Тартальи. Она никуда от него не сбежала. Наоборот, стала на два шага ближе, чем раньше. Проходит два часа после уборки. Её чай остывает на столе, рядом покоится шоколад, подаренный Кэйей на новоселье. Ей следовало открыть вино, пригубить бокал и успокоить себя, но вместо этого, в одинокой и полупустой кухне Люмин в ожидании худшего держится за своё единственное оружие. За отточенный клинок, сделанный на заказ в мастерской Фатуи. Это его подарок на её первую бесчестную победу. Это не в её принципах: играть по правилам против сильнейших. Не в тот последний момент, когда жизнь вот-вот оборвётся от его азарта к большему, от извечных боёв, что доводили до одних поражений. Она поступила подло, применив единожды запрещённый приём. Назло проткнула ножом свою ногу, пролив кровь, от которой Аякс остановился, словно зачарованный. Его цепкий взор следил за каждой упавшей каплей, руки ослабили хватку, оружие наземь упало. В тот короткий миг её разум подал сигнал, и, за долю секунды сократив расстояния, Люмин подлетела к нему, сверкая праведным гневном. Злость вырвалась за грани разумного, затуманив благоразумие. Он получил её безумство, получил кровь, и жаждущими прикосновениями стирал багровые пятна с белёсой кожи. Тарталья не волновался и не интересовался, как она. Всё его внимание было приковано к свежей ране, к собственному чувству удовольствия от схватки. Больной ублюдок. Люмин вспыхивает от прежних эмоций, оглаживая остриё. Заживший шрам пронизывает болью, блеклая полоса рубца под левой грудью обжигает, вынуждая морщиться. Снова он. Снова вспоминает их прошлое, смакуя своё помешательство и тоску по Люмин. Она хмурится, выбрасывая из головы все мысли о нём. Прозрачной гусеницей вверх по позвоночнику ползёт холодок и сердце ускоряет свой ход. Люмин чувствует его подсознательно. Тянет кончики пальцев вперёд, рисуя перед собой Аякса, и с придыханием дотягивается до его шрамов, оглаживая любовно каждый. Она была молитвой грешника, песнью утреннего соловья, любовью всей его жизни. Её хриплая просьба прокатывается по стенам эхом, горло скребёт немой крик помощи. Ещё немного и рассудок сойдёт с ума, предавшись всеобщему хаосу. Найденная фотография перевёрнутой лежит на деревянной поверхности. Люмин разворачивает её, вглядываясь в счастливое и беззаботное выражение лица Чайльда. Перифериями мозга осознаёт всю опасность, но с тоской и предательским обожанием обводит пальцем его фигуру, фантомно ощущая Аякса рядом с собой. Только бы поцелуй новый сорвать с его губ, только бы заново погрузиться в пучину сумасшествия, не признавая своих слабостей. Пред ним предстать обнаженной, со всеми изъянами и зажившими увечьями, томно вздохнуть от требовательного мужского голоса, повелевающего ею. Люмин задыхается от вскипающей ненависти к себе. С жадностью торговца оставляет образ Аякса в памяти, как нечто сакральное. Его любовь к битвам до хорошего не довела. Окроплённый безумием, он спутал симпатию с собственничеством, приковав её к себе. Она не могла дышать рядом с ним. Едва ли может вдохнуть свободно сейчас. И аккуратные буквы у основания шеи порождают в ней неконтролируемый приступ дрожи. Схватившись за разбитое маленькое зеркальце, Люмин молниеносно разглядывает своё отражение, находя послание Аякса на теле. Жалкое и смехотворное. Но столь нужное в честном признании. «Ты простила?» Тем же клинком, тем же ледяным остриём Люмин рисует ему ответ под грудью, разрывая ткань одежды и залеченные шрамы. «Не думаю».