Синий Винстон.

Алиса уехала домой примерно в полдень, а я с момента нашего разговора в котором я зачем-то вспомнил Еву и рассказал о ней, не могу вылезти из густого тумана и впасть обратно в реальность. Я поклялся сам себе уже давно что вычеркну этот этап жизни из памяти, выбросил все, что нас связывало, врал и смеялся в лицо каждому общему знакомому что уже не болит. Самому себе врал. Это теперь кажется такой простой аксиомой, что все мои жалкие попытки разубедить окружающих и себя в этом сейчас кажутся до смешного бесполезными и абсурдными. Сколько бы я ни обманывался, сколько бы замков воздушных ни строил – все было зря. Наверное, любовь в жизни все-таки одна. У каждого своя, особенная. Моя – больная насквозь. Необычная, неправильная со всех сторон, с какой ни посмотри. Но такая сильная. Сильнее меня самого в тысячи раз, сильнее обстоятельств, сильнее самой смерти. Но сейчас это не любовь уже, не привязанность. Какая- то абсолютно нездоровая одержимость, когда от мыслей о человеке не избавиться даже по собственной воле. Спустя столько времени, а она все еще где-то под ребрами. Далеко спрятана, так далеко, чтобы даже я сам не добрался. Херовый из меня плотник, что и говорить. Броня, так долго оберегавшая меня, вдруг стала истончаться и истончаться, рассыпаясь буквально на глазах. И, подумать только, хватило всего-навсего несчастного коньяка и долбанного, проклятого имени, уже набившего больную оскомину. Я старательно выжигал ее черты из своей памяти. Первые два года я словно даже и не существовал. Я был на грани, и даже сам не знаю, как смог пережить этот момент. Третий год я убил на то, чтобы забыть и отпустить. И мне казалось что я смог это сделать. Но что-то внутри все еще воет, скулит жалобно, царапается о ребра. И это точно уже не любовь. Обида, боль, тоска, но не любовь. От нее уже ничего не осталось. Нужно сопротивляться. Бороться, жить дальше и продолжать вырывать эти сорняки внутри, пока организм, наконец, не очистится полностью. Но каждое воспоминание отдается. Если не болью, то разрядом – не сильным, но вполне ощутимым. Неизвестность. Вот что гнетет. Это то, что не дает забыть окончательно. Не дает успокоиться, а лишь рисует иллюзию покоя, пока внутри, в самых отдаленных уголках, продолжает упрямо биться о ребра проклятая память. Она не живет и не умирает – это похоже на редкие, рефлекторные сокращения мышц, которые одним своим неосторожным движением бередят только успокоившуюся водную гладь, посылая по ней широкие полукруглые волны.

***

несколько часов назад

- Ева..? Кто это? - Алиса смотрела на меня напуганными глазами, в которых было столько искр, столько эмоций, что если начнешь разбираться в них, неизбежно запутаешься. И я погружаюсь в воспоминания, честно рассказывая все то, что когда-то произошло. И она ныряет за мной следом. В 7 классе в нашу школу, в параллельный моему "А" класс перевелась новая девушка. Не так часто в нашей школе появлялись новые лица, тем более, такие яркие. Она в первые же дни обзавелась компанией и заняла почетное место самой желанной и популярной девочки в школе. Нам тогда еще по 14 было. И, конечно, азарт и желание утереть нос каждому парню, который пускал на нее слюни разгорелись во мне таким ярким пламенем, что я незамедлительно начал наступление, не планируя создавать из этого что-то большое. Тогда я еще не знал, чем все это обернется. Мы стали гулять чаще, я провожал ее до дома, в подъезде которого мы сидели еще добрых два часа разговаривая ни о чем, дурачась, подкалывая друг-друга. А потом я и сам не заметил как начал медленно влюбляться и нуждаться в ней еще больше и больше, как начал расцветать при одном лишь взгляде на эту удивительную девушку с до мурашек красивой улыбкой. У нее были пухлые губы, ровные зубы с маленькой щербинкой, и светлые, почти выженно-белые волосы чуть ниже плеч. Она притягивала к себе, явно имела качества лидера и могла спокойно повести с собой людей даже на изначально глупую и безнадежную войну в которой все погибнут едва вступив в нее. Наше общение набирало обороты, я все больше стал проводить время с ней, мы начали говорить по телефону ночами, а через два месяца я поцеловал ее в подъезде когда в очередной раз провожал домой. Мы смеялись так громко, и казалось, что вокруг нас сейчас весь воздух раскаленный, спертый, дышать уже почти совсем не чем, а мы так непозволительно близко, Ева смеется и каждый раз утыкается мне в плечо, а колени наши соприкасаются и в этой точке жар сконцентрировался еще сильнее. Она рядом сейчас, настолько, насколько никогда не была. Морально, эмоционально - да. Но не физически. Ее глаза заливаются зеленым свинцом, блестят в полумраке, заставляют подчиняться и заходить все глубже в эти дебри, в этот зеленый сказочный лес, растворяют в себе и дарят ласковый приют. Казалось что я неизбежно пьянею когда секунды начинают растягиваться, а наш зрительный контакт почти лицом к лицу после ее смеха до слез превращается уже во что-то более личное. Да пошло оно все. Кровь с концентрированным адреналином и чем-то еще ударяет в голову стремительным напором, черти, азартно потирая лапы, там же делают ставки, а на кону - эти проклятые губы, которые уже столько времени не дают мне покоя. И в этот чертов день началась самая безумная глава моей жизни. Наши отношения можно было назвать ярким пламенем, бурей, ураганом, безумием, и точно такой же любовью. Они были слишком взрослыми для таких юных нас, настолько страстными, желанными и сладкими, что ноги сводило а голова нескончаемо кружилась. Скандалы, удары кулаков в стены, горячий пыл, такие сильные и до боли частые ссоры раскаляли все тело, сводили с ума, и такая же сильная и неподдельная страсть, любовь, одержимость. Мы могли ссориться часами, кричать, грубить и колоть отнюдь не аккуратными фразами, но каждый раз мы возвращались. Мы оба стали зависимы друг другом, мы оба любили до чертей танцующих в голове, оба взрывались на тысячу фейерверков при виде друг друга. Настолько наши отношения были контрастными. Счастье, что словами не описать, и такие сильные скандалы, что кажется, идет война между Богами. Не на жизнь, а на смерть. У нее был горячий пыл. Она была взрывной, веселой, жила одним лишь днем, была ужасно упертой но в то же время самым ласковым ангелом на всем белом свете. Нежность ее рук не передать ничем, а дремучий лес в ее рубиновых глазах убаюкивал, обволакивал теплом, приютил. И столько между нами было, столько раз я ставил на кон собственную душу, столько раз бросался в крайности, готов был на перо броситься ради нее. Голос срывал, кричал, да так истошно и до ужаса тихо, что на части разрывала эта тишина и собственное бессилие. Ева всегда была непостоянной. И единственное, неизменное в ней - любовь к звездам. Она могла часами разглядывать такое красивое звездное небо в нашем любимом месте далеко от города, выискивать звездные плеяды, рассказывать мне о созвездиях, ловить глазами падающие и каждый раз наивно загадывать желание. Любовь. То самое, что не поддается никакому здравому смыслу. То, что для всех разное. Кто-то считает ее смыслом жизни, кто-то лишь химией, что длится три года, а кто-то и вовсе отрицает ее существование. Бесспорно, это одно из самых удивительных, прекрасных и в то же время самых болезненных чувств и явлений. И лишь дело случая - повезет тебе, или разорвет на части, погребет заживо в холодную землю настолько глубоко, что останется лишь беспомощно карабкаться пытаясь выбраться. Любовь не щадит никого. Так легко обжечься, но так сильно манит испытать эти чувства о которых в книгах пишут, о которых снимают фильмы. И как бы то ни было, в ней нуждаются все. Даже самый злой, угрюмый и отрешенный от мира человек, ночью, сидя на кухне тихо мечтает о том, что и сам когда-то сможет полюбить. Но когда тебя растаптывают без шанса на восстановление, жестоко бьют во все незащищенные и самые хрупки места, когда ты сам открыл и доверил их, в эти моменты понимаешь, что лучше бы и не любил никогда. Любовь красива, прекрасна, и до боли желанна, но однако почти всегда влечет за собой неминуемую погибель в ужасных муках. Как бы то ни было - Любовь это самое жестокое и подлое, что есть на всем белом свете. И я оступился. Обжегся до самых костей. Сначала приобрел самые сильные и красивые крылья, такие, что взмахом способны сносить города. Их она мне подарила. Еще тогда, три года назад, когда я целовал ее в подъезде впервые. Мы выли от боли желая летать. Мы были счастливы, мечтали о будущем, но касались этой темы лишь вскользь, оба наслаждаясь тем, что есть сейчас. Мы любили, однозначно любили. Но не у каждой истории предназначен счастливый конец. Быть может, то то произошло, и есть в своем роде хеппи енд? Черт знает, что было бы, если бы она тогда не оставила меня. Выпускной, на котором мы так сильно поругались в очередной раз запомнился мне на всю жизнь. Это была очередная ссора, вымученная, выученная уже наизусть. - Блять, Ева, неужели ты и правда думаешь что я буду еще долго терпеть твои ебучие выходки? Сука, ты просто невыносима, - приближаюсь к ней вплотную, смотрю в стеклянные жемчужные глаза, ищу в них хоть что-то похожее на то, что она правда любит меня, так же сильно как и я ее. Мне сейчас это было нужно как никогда сильно. - У тебя просто блять как будто жизненное кредо всем в душу срать! Почему ты не можешь понять меня? Неужели ты настолько, блять, черствая!? Ты просто бездушная сука! В этот день я видел в ее глазах снег в океане. Тогда я сказал ей столько грубостей и ужасно жалел об этом уже спустя пять минут, когда на ее глазах начали блестеть крошечные бриллиантовые слезы. Это сожаление навсегда во мне теперь. Эти мысли, жгущие лучше всякого, самого страшного пламени, распускающие на нити сознание, заставляющие снова и снова возвращаться в тот последний день. Навсегда останется больным напоминанием обо всем, что так легко разбить. в ней не было постоянства. Но неизменно она любила звёзды. И, быть может, меня. Ненормальной, сложной и болезненной, но такой сильной любовью. Я хотел в это верить. Перед уходом она наградила меня лишь таким тяжелым и многозначительным взглядом, в котором я лишь отдаленно услышал не произнесенные вслух слова. Сотни иголок воткнулись мне под кожу, и я каждую принял с достоинством. Каждая - моя. Я заслужил. Я просто идиот. Но мы были так счастливы. Мы так горели, мы так хотели чтобы у этой истории конца не было и вовсе. Через два дня она написала мне, что уезжает в другой город учиться. Что поступает в Москву и останется там навсегда. Написала о том, что больше не вернется. Написала, что мне лучше забыть ее навсегда. Больше я не слышал ни голоса ее, ни даже скупых сообщений. Номер был отключен, старые соц-сети удалены, а общие друзья ничего не знали о том, где она теперь. Собственные сказанные ей в тот вечер в пьяном бреду грубые слова на коже век выжигаются. И боль эту я всю приму без остатка. Медленно, мучительно, по живому, тонкой раскаленной иглой, словно чернилами, пишутся. Отпечатываются, въедаются, проникают в клетки только для того, чтобы остаться со мной навсегда. Чтобы вновь и вновь отзываться горьким эхо, напоминая о том, что они, эти самые слова - последние. Остается лишь вспоминать ту зиму когда мы безнадежно полюбили друг друга. Когда пьяные, совсем юные клялись в той самой искренней и нежной любви, без капли лести, переплетали руки и так долго смотрели друг другу в глаза. О такой любви пишут поэмы, о такой поют песни и баллады. Я никогда не верил, что можно любить так сильно. И прекраснее этого чувства нет ничего. Главное не думать о том, что потом будет больно. Я себя терял, бросал на амбразуру все, что было, рвался, на осколки мелкие бился, лишь бы только удержать, не отпустить. Но не смог.

Мне с тобой нельзя, бесследно, Остаюсь, наверно. Улыбаться смело, притворяться кем-то, Из твоих врагов. Снова сотни фраз, до ночи, Забирай, что хочешь, Знать тебя до боли, до стихов до крови, До себя в тисках..

В тот вечер когда я увидел ее сообщение, мне не хотелось никуда уходить. Не хотелось шевелиться, даже говорить. Сознание, мир, вся моя вселенная словно замерли, остановились в немом, тягостном ожидании, прекратили движение и сосредоточились в одной единственной черной точке, которая оказалась последним сообщением в нашем диалоге с двумя лаконичными предложениями. Все на них сошлось – бешеные, порой противоречивые чувства, переполняющие при каждом случайном взгляде, касания ладоней, от которых по спине табунами бежали приятные мурашки, поцелуи, едва не останавливающие пульс, густая зелень глаз, в которой тонул каждый гребаный раз. Все в один миг потеряло краски, слилось в одно размытое, непонятное пятно, расплавилось, и осталось на память лишь безмолвными буквами в теперь уже пустом диалоге. Хоронить собственную душу оказалось больнее, чем я думал. Да и разве можно вообще думать о подобном? Два дня назад на выпускном я напивался и наивно полагал, что больнее не будет. Что вот, Рубикон. Что перешагну – и все закончится. Что перетерпеть – и отболит. Верил в то, что мы снова помиримся. Верил, что простит мою грубость. И в тот момент обманчиво казалось – навсегда. Но в итоге она в ответ ударила меня намного сильнее, растоптала, бросила в холодную одинокую бездну ей на растерзание совсем одного, оставила меня, предала. Я не мог найти себе места. Не мог понять почему она так поступила. Но со временем правда отпустил ее. Вспоминал, но уже не так, как раньше. И если бы я только мог знать наперёд, сколько еще раз придется швырнуть собственное сердце с высоты, то уже тогда вырезал бы его прямо по живому и вручил Еве. Потому что принадлежать никому другому оно уже никогда не сможет. На улице снова снег. Мыслей в голове уже не так много, лишь воспоминания копошатся, колышется внутри что-то отдаленное похожее на тоску. Прошло уже три года. Я не искал ее, не пытался узнать где и как она. Такое бывает лишь в фильмах, когда люди бросаются друг за другом сломя голову сквозь города и страны, потом находят спустя много лет и счастливо воссоединяются. На деле я просто едва мог шевелиться убитый горем. Мороз расползается неслышно, колючими разрядами по телу путешествует, и напоминает мне, что я, несмотря на мертвую пустыню внутри, какого-то черта все еще жив. Да и холодно мне вовсе не от ветра. Этот холод исходит изнутри. И погода здесь не при чем. Если бы дело было только в ней, я с радостью бы босиком по первому снегу пробежался, лишь бы свалить все на низкие температуры и промозглое тяжелое небо ноября. Все, что угодно, лишь бы снова почувствовать, снова ощутить хоть что-нибудь, кроме гнетущей тишины Роюсь в памяти, но нахожу лишь холод. Он не бьет меня ветром. Он во мне. Стал частью. Проник под кожу, толстым льдом сковал то, что еще недавно билось и жило, терзалось, болело и горело яростью. а сейчас – лёд Прозрачный, блестящий, сияющий. Но абсолютно пустой. Ногами словно прирастаю к холодной земле, а ветер в какой-то момент и вовсе перестаю замечать. Оставшаяся с золотой осени жухлая листва оборванными, грязными клочьями клубится по остаткам того, что когда-то было травой, вплетается в голые ветви аккуратных кустов. Начинается снег. Крупными белыми хлопьями падает с низкого, серого неба. Легко кружит в воздухе, словно танцуя, парит, а потом опускается на мои руки, плечи, голову. Даже не снежинки, а большие снежные клочья. Некоторые остаются целыми, медленно, но верно покрывая все вокруг тонкой белой пеленой. Другие же сразу тают, превращаясь в прозрачную, незаметную каплю воды, которая тут же бесследно исчезает. Нам с тобой этим снегом уже не стать. Ничем не стать больше. Я бы хотел раствориться с ним прямо в эту секунду. Мой мир уже не станет прежним, уже не оправится. Трещина, пронзившая его так неожиданно и глубоко, уже не стянется и не зарастет.

и все, что нами обещано прежними - с неба посыпалось хлопьями снежными…