Синий Винстон.

Когда от усталости хочется содрать с себя шкуру, приходит спасение. В ненависти и ярости. В хронической злобе. В возвращающейся боли. И осознании: любое спасение временное.

Он со свистом выпускает из легких воздух, а я неосознанно напрягаюсь. Тема зыбкая и, наверное, стоит еще сто раз подумать, продолжать ли ее вообще. Сколько еще таких между нами? Скользких, неустойчивых участков, которые опасно прогибаются и трещат по всем швам, стоит нам только неосторожно ступить на них? Прошлое, родители, сестра, к которой мы тоже никогда больше не возвращались, будущее, которое сейчас в разы туманнее и мутнее прошлого, каким бы оно ни было. Их так много и на каждую нужны тонны терпения, времени и снова терпения. Мы вернемся к ним, обязательно. Но, может быть, не сейчас. Я тут же обещаю себе заткнуться и скорее перевести разговор, но Серафим вдруг сам говорит дальше, запинаясь, и мне не остается ничего, только слушать и наблюдать, чтобы лед под нами не треснул. - Все в порядке, я уже действительно отпустил. Да, болезненно, но пережил. Все - таки время лечит. Что плещется в его глазах – непонятно. Они так близко, что я могу с точностью назвать все оттенки, переливающиеся сейчас внутри этих бездонных океанов в дневном свете кухни. И мне остается лишь наивно верить в то, что с Евой тема и правда закрыта. Что он уже давно разлюбил и остыл к ней. Сомнения все больше не давали дышать и двигаться дальше, теперь, стоит лишь коснуться опасного омута - корнями своими оплетут внутренности слишком крепко и однажды мертвой хваткой сомкнутся на сердце и легких. Они и раньше копошились внутри, шипели из щелей и дальних уголков, но раз за разом я настойчиво давила их, не давала прорастать, набирать силу и травить меня. - Ева правда была лишь опытом, и я думаю, тебе так и нужно к этому относиться. Едва не спотыкаюсь на ее имени, и оно больно отпечатывается где-то на подкорке и теперь настойчиво скребет слишком острыми краями, медленно пуская мне кровь. Его глаза магнитят - этого не скрыть и не отвертеться. Он прожигает меня насквозь, одновременно говорит тихо и ровно, отчего моя уверенность в собственных силах и словах постепенно начинает пошатываться. - Только не уверен что мне был нужен такой опыт, после которого уже ничего не выйдет. Он не договаривает едва два слова но их смысл эхом бьет по ушам в моей больной голове обращаясь в очередной удар по больному. И снова с хрустом трескается еще одно из бередящих предчувствий, пропуская через себя опасную трещину. Остается только надеяться - предчувствие липовое и надуманное, и оно уж точно на меня с грохотом не обвалится однажды. - Наверное, безумной и самой сильной на свете называют именно ту любовь, что была между нами. Это слово что-то безжалостно кроит внутри меня. Медленно режет на тонкие лоскуты и растягивает их до противного скрежета. Словно одну за одной вены тянет и кромсает, не замечая крови и моих истошных криков внутри. - Но ведь она не была твоим последним шансом. Черновиком, скорее. Это ведь все-таки первая школьная любовь. Мы на лезвии стоим. Так опасно и шатко, что ноги уже режутся и ноют от невыносимой боли, а кромка раскачивается под нами все сильнее и сильнее. - Да, ты права. Он мягко улыбается куда - то в окно и допивает до конца остатки кофе. А я где-то внутри радуюсь окончанию этого разговора, ведь держать фальшивую уверенность в себе и наигранную безразличность сил уже не оставалось. Меня едва не коробит от его слов, полных такой спокойной, ядовитой уверенности, отчего даже пробегают нотки зависти. И сейчас уже не узнаешь, честен он или это ложь и мастерская игра эмоциями. В принципе, я уже устала от этих постоянных загадок и лабиринтов, и всё, чего я хочу сейчас - покоя. Уверенности хоть в чем - то, безопасности и сил. А их, чувствуется, мне скоро понадобится ой как много. И покой неожиданно накрывает меня вместе с осознанием, ведь сейчас это был очередной рубеж, пройдя который, мы, надеюсь станем еще ближе. Он - то мне точно, ведь уже давно вытеснил своими острыми локтями всех остальных из моей головы. И сердца. Напихать бы в сердце сухой травы чтобы там места ни для кого другого больше не осталось. - Кстати, ты прости меня за ту ситуацию, из - за которой мы месяц не общались, я.. - Ничего. Ты правда тогда все не правильно понял, еще и как я узнала потом, от Кати отхватил. Она тоже все поняла неправильно - ты просто друг. А моё действительно странное поведение было лишь от того, что я не знала как подступить к тебе. Хотела сблизиться, подружиться, понять тебя. Видимо, не ту тактику выбрала. Сама не понимаю, как вообще смогла так быстро, как скороговорку, выговорить эти слова. Наверное сейчас действительно лучше держать дружескую дистанцию, лишь бы не разрушить хотя бы ту близость, которая сейчас есть у нас. И так слишком страшно, слишком шатко - лишний шаг и упаду прямиком в пропасть вниз головой разбившись насмерть. Мысли роятся в бешенном, совершенно непостижимом вихре. Мне так хочется зацепиться хоть за одну из них, но получается лишь урывками. Нужно прийти в себя. Без холодной головы все равно бесполезно что-либо решать. И все что у меня сейчас есть - надежда на то, что он поверит в эту наглую ложь. Но он только молчит, оставляя меня наедине с собственными демонами. Они уже почуяли кровь и теперь хищно скалят клыки в предвкушении легкой наживы. - Пойдем покурим, а? Идем. Только я в легкой футболке, а его это почему - то напрягает. Дает мне свою старую кофту которая теперь ему явно уже мала, а в последний раз на нём я ее видела лишь в девятом классе. И в ней действительно тепло, настолько, что кажется в самой ледяной Тундре можно выжить будучи одетым лишь в эту синюю толстовку. Уходить из его квартиры всегда было сложно, на этот раз - особенно. Непонятная пропасть между нами сквозит страхом, догадками, нескончаемыми вопросами на которые у меня совсем нет никаких ответов, а его последние слова уже в мою спину, когда я уходила, ударили мне по голове так сильно, что я едва не оступилась на ступеньках. - Я рад, что это правда была ошибка. Внутри падика темно, неприятно пахнет сыростью и затхлостью. Воспоминания обжигают меня уже на лестнице, когда Серафим закрывает дверь, словно морозный воздух, пробравшийся под одежду, и я, перепрыгивая через одну ступеньку, невольно возвращаюсь к тому вечеру, когда Серафим поцеловал меня здесь в лифте. Поцеловал без объяснений, без причин и без предисловий. Он просто наклонился и коснулся губами. Его последние слова бьются в голове гулким, болезненным эхо. Набатом гремят в подсознании, заставляя обесточенный разум без конца прокручивать в памяти его лицо в тот день, когда он поцеловал меня. И только дома я нахожу в кармане старую, слегка потрепанную временем записку, на которой аккуратным и ровным почерком написан текст с подписью в начале: От навсегда твоей Евы. Руки уже начинает бить тремор и рассудок буквально умоляет выбросить ее и не читать ничего, но я вопреки ему ныряю в этот опасный омут. От тебя остается в памяти только хорошее. Чистое, как приходы, белое как твои простыни, как молоко, как твоя кожа и запах лимонных маффинов. Как та фотография, где ты смеешься уткнувшись в мое плечо, и это смех обреченного, который вот-вот разрушится. Ведь ты отдаешь все самое лучшее, ведь ты оставляешь мне самое лучшее. Не прося взамен ничего. Прости меня. Я знаю, сейчас мы лишь ругаемся, тёплые вечера и нежные слова уступили постоянным скандалам, и наверное, ты думаешь что это конец. Но через полгода лето, любовь моя! Солнце, забудь обо всем, я отменю все метеосводки, хочешь, я буду беречь твой сон - самый сладкий и самый короткий. Если начнёшь тонуть, я стану твоим спасательным кругом. Если заблудишься — я буду твоей Путеводной звездой. Если хочешь плакать — плачь, не держи всё в себе. Если начнётся паническая атака — я вырву тебя из её лап. Я буду рядом всегда, даже когда мне придётся вернуться домой. Но, когда ты вновь захочешь убежать — я убегу вместе с тобой. Когда тебе вдруг станет одиноко, просто взгляни на небо и вспомни обо мне, представь, что в эту минуту я также смотрю на него и думаю о тебе. Это было странно. Неожиданно, болезненно и от чего-то тоскливо. Конечно, я знала Еву лишь от третьего лица, но и подумать не могла о том, что она способна на такие слова. И теперь в голове саднит вопрос - смогу ли я заменить её? Внутри что-то ёкает, и сердце делает в груди болезненный кульбит, прежде чем замереть. Голова взорвется сейчас. Лопнет от перенапряжения, от нескончаемого вихря из вопросов, предположений и метаний от берега к берегу, лишь бы не пойти ко дну. Мне заскулить хочется. Выть, скрести ногтями, рвать и метать. Смогу ли я занять хоть самое маленькое пристанище в его бесконечно ледяном сердце? Теперь я снова бросаюсь в тьму вопросов и догадок. Да только толку от этого не будет, как ни старайся. Сколько бы я не ворошила собственное нутро в тщетном поиске ответов, способ выяснить все раз и навсегда, ответ был и остается только один. Да только теперь я уже не смогу успокоиться. Он ворвался в мою жизнь так неожиданно и спонтанно, сорвал разом все замки и петли, вырвав с мясом хлипкие скобы, разбередил внутри все слишком сильно и грубо, не оставляя шанса на то, что заживет само. И подарил самые теплые и нежные дни в промозглую осеннюю стужу, в ледяные месяцы зимы, подарил самые ценные и дорогие воспоминания о себе. Но глупо отрицать. Я хочу быть с ним. С каждым днем ощущаю это все яснее. Если это не любовь – то другой мне уже не надо. Пусть это чувство будет чем угодно – гипертрофированной заботой, чувством вины перед Серафимом неизвестно за что, желание защитить или просто жадность. Уже неважно, чем это является на самом деле. Имеет значение лишь то, что дальнейшей жизни без него я уже не представляю.