Синий Винстон.

Когда ты говоришь о том, что близко твоему сердцу и о важных тебе людях, когда ты просто смотришь на меня и улыбаешься, когда сонный стоишь в дверях и ворчишь себе под нос о том, что я пришла слишком рано, а позже впускаешь в свой мир - мое сердце описывает марш-бросок, ударяется о рёбра, таранит грудную клетку оставляя вмятины, порываясь к тебе.

Серафим лениво тянет из кружки кофе, засматривается в какой-то момент на котенка и проливает немалую часть себе на белоснежную, стиранную и выглаженную любимую футболку. - Бля, долбаёб! Ну как-так то, нахуй?? Сначала взрывается, вспыхивает злобой едва на несколько секунд, а после, уже разочарованный смиряется с тем, что ее уже не спасти. Не смотря на свой вольный и властный характер, непринужденность и конечно неимоверную моральную и физическую силу, Серафим довольно часто бывает неряшливым, и сейчас, он даже не торопится снять эту футболку, стоит и смотрит на темнеющее с каждой секундой пятно на белой футболке. И вот его ты любишь? - с отвращением спрашивает внутренний голос. И вот его я люблю, - вежливо отвечает подсознание. Я непроизвольно улыбаюсь и как пораженная смотрю на него, допиваю чай и не нахожусь что сказать в такой ситуации. Остаться бы здесь. Раствориться в этой тишине, в светлой кухне. Рассыпаться на атомы и больше не возвращаться в реальность.       Футболка отходит на второй план уже через десять минут, но его состояние остается прежним - расстроенный, виноватый и от чего-то напряженный. Утром он с кем-то говорил по телефону, и могу лишь догадываться о том, что это как-то посодействовало его нынешнему состоянию. - Алис, мне сейчас уехать надо, так что разбег. В голосе все так же едва уловимо мелькает тревога, и даже поглаживания котенка по голове отдаются легким волнением чуть трясущихся пальцев. В утреннем свете через тюль его кожа выглядит еще красивее, а на лебединой нежной шее больше не видно засосов, которые я, все так же до тремора и пересыхающего горла боюсь увидеть снова. - Мы увидимся сегодня еще? - Я приеду к вечеру.

***

Время на часах вежливо напоминает о том, что день близится к вечеру.

18:04

- Ты опять не приедешь? Мама в последнее время приезжает с работы уставшая настолько, что она даже не нашла в себе сил отпустить что-то язвительно в адрес моего нового цвета волос. На осветленные она отреагировала слабо, а тут - голубой. И почему-то продолжает молчать, смиряясь с тем, что я снова ухожу на всю ночь. Отец и вовсе не хочет проявлять какое-то присутствие в моем воспитании. Целую маму на последок и взглянув на себя в зеркало еще разок, втыкаю наушники в уши и убегаю из дома прямиком на остановку. Серафим, наверное, уже дома. В какой-то момент ты понимаешь, что просто счастлив. Без всяких "если" и "но". Ты просто рад, что твоя жизнь повернулась именно так. Что ты встретил тех, с кем тебе тепло и уютно. Близкие друзья, любимый человек, хорошие отношения с семьей - о чем еще можно мечтать? Пусть мне и приходится временами терпеть крах и удар под дых, но.. Оно того стоит, определенно стоит. Мне уже давно плевать на все те ссоры и иголки, выпущенные мне в самое сердце, плевать на боль и разлуку, которая гонимая чувствами всегда прекращалась, мне абсолютно все равно насколько будет тяжело, один его взгляд в глаза и тихий полушепот о том, что все будет хорошо - я расцветаю. Внутри - волны эйфории, целое гребаное море, растекающееся по телу, захватывая каждую клеточку. Разве это не стоит того, чтобы забыть о всех пощечинах по моему сердцу? От меня одной зависит, под каким углом зрения рассматривать свою жизнь - с позиции полного краха или как хронику побед. Оба аспекта будут справедливы. В конце концов, это всегда вопрос выбора. Серафим сидит в своем дворе, бледный - как полотно, потерянный, поникший, и совершенно обессиленный. Уже издалека я выхватываю половину этих факторов и неумышленно ускоряю шаг в такт быстро ускоряющемуся сердцу. Волнение накрывает меня как во время шторма огромной волной создавая в ушах шум. - Серафим? Он тут же встаёт, подкуривает сигарету, смотрит на меня лишь мельком и словно сквозь меня, словно он здесь и вовсе один. Молчит, только шумно выдыхает сигаретный дым, вместе с которым я вылавливаю флёр перегара. Несмелый шаг навстречу кажется мне прыжком через пропасть. И когда Серафим вдруг отстраняется назад, пронзая меня морозным взглядом, я понимаю, что оступаюсь. На этот раз опоры под ногами нет – и вот уже камнем лечу в туманную неизвестность. Лишь бы только сразу. Насовсем, чтобы потом уже не оклематься и не зализывать рваные раны. Обычно в таком состоянии он делает мне больно своими словами. И от воспоминания этого и осознания собственного бессилия внутри что-то с треском ломается, бьет больно, по самым чувствительным рецепторам, забивает легкие и горло и прожигает насквозь. - Я могу тебе помочь? Пожалуйста, расскажи, вместе будет проще, может я смогу.. - Мне не нужна твоя помощь. Я и сам справляюсь. В его голосе не слышалось грубости, злобы, насмешки.. Ничего, кроме полного отчаяния и опустошенности. Пока я смотрю куда-то себе под ноги стараясь соединить мысли воедино и ответить хоть что-то он резко вырывает меня из раздумий бросая в колья своими словами. - Напомню. Я раньше уже жил без тебя, я смогу снова. Я поднимаю глаза в надежде, но натыкаюсь на болезненный, почти обжигающий холодный взгляд.       Наверное, сердце все-таки рвется. Потому что иначе ноющую, слишком сильную боль в груди по-другому не объяснить. Оно тянется, изо всех сил тянется навстречу Серафиму, толкается вперед, бьется и бьется о рёбра, но только ранится, и расходится по швам, истекая кровью. - Может, ты уже перестанешь вести себя как подонок? Я пытаюсь помочь, а ты.. - Ты не расслышала? Я уже говорил о том, что мне не нужна твоя помощь. - Хотя бы самому себе не ври! За разгорающимися внутри чувствами, я совсем не вдумывалась, в то, что говорю. Мы даже не замечали, что разговор повернул к выяснению отношений, причем на каком-то странном, новом уровне. Это сейчас совершенно не смущало, хотя, по идее, должно было. Я могла бы сейчас развернуться и уйти, перестать позволять ему играться с моим сердцем, прекратить эту болезненную историю, забыть все как страшный сон даже если потребуются долгие годы, но вместо этого я делаю уже более уверенные шаги вперед и обнимаю его, уже не понимая абсолютно ничего. А он почему-то стоит и даже не отталкивает меня, но и не обнимает в ответ.       Его трясет, но скорее от холода - видимо он здесь уже давно. Что могло произойти? Где он был? Что же я делаю с собой, нарочно кидаясь на лезвия ножей? Так много вопросов, так сильно шумит в ушах тишина и его хриплое дыхание, так тяжело разобрать и разложить все по полкам в своей голове и остановить бесконечный поток мыслей, что хочется просто уже добить себя. - Фима, пойдем домой, ты промозг уже до костей. И на мою тихую просьбу он откликается кивком, который я не вижу, но почему-то уверенна в том что именно так он и ответил. Мы поднимаемся на его этаж, Серафим долго разбирается с ключами и дверью, ведь пальцы уже невыносимо окоченели и начисто отказываются нормально двигаться. Квартира с первых шагов обдает теплом, которое после холодной погоды на улице ощущается резким жаром. - Давай я тебе кофе горячий заварю, согреешься немного. Еще час я бегала вокруг сидящего безразличного парня, который вмиг потерял все свои краски. Мы сидим рядом, котёнок устало лежит в подушках и лишь иногда приоткрывает глаза, проверяя обстановку. - Долго ты был на улице? - Часа три. Тянусь к его лбу, аккуратно убираю выпадающие волосы и прикладываю ладонь к лбу. - Температуры вроде нет.. Зачем ты так над собой издеваешься, а если бы заболел? Серафима неестественно дергает, но уже через мгновенье он меняется. На все, что я люблю: на лебединую шею, широкие плечи, мягкие и чуть растрёпанные волосы – падает скупой и трезвый лунный свет, такого же цвета глаза напротив, точь-в-точь взгляд, которым после бессонной ночи оцениваешь решения, с подъемом принятые накануне, страницы, написанные на одном дыхании, без помарок. И от этого взгляда меня словно разрядом молний ударяет.

В бульварных романах это называют «искрой».