Синий Винстон.

Остановите, блять, ебаную планету. Еще несколько секунд и я окончательно в нём задохнусь. Серафим отстраняется от моих губ и невесомо целует в шею, а я, неожиданно для себя роняю - нет... Глаза в глаза. ломает меня - Мы.. Мы ошибаемся, в очередной раз.. Если на утро ты опять будешь воспринимать все что произойдет как просто всплеск эмоций и порыв, и не более, то лучше прекрати прямо сейчас... Кивает на тяжелом выдохе, но все еще держит меня. ломает Я и сама гнусь податливо, стараясь упрямо не замечать скрипа и скрежета по костям. Он молчит мучительных десять секунд, а после отстраняется от меня и пьяной походкой ретируется в свою комнату. снова хруст Неужели остается еще что-то целое? Он опять мной игрался. Лежать в кровати и пытаться собрать себя по кусочкам после очередного удара по рёбрам это явно не то, чего я хотела от сегодняшнего вечера. Уже битых два часа я лежу и не могу пошевелиться. А за стенкой - мой личный садист. Сознание опасно трещит под сумасшедшей яркой волной воспоминаний о его руках на моей талии. По телу мелкими импульсами расходятся его шепот и сбивчивое дыхание в шею, подогревая и разгоняя кровь, незаметно растворяясь в ней. Слишком много всего – касаний, пограничных поцелуев, объятий, которые, кажется, отпечатались на коже. Стискиваю зубы до противного скрежета, а перед глазами – его улыбка. Мне никуда не деться от него. Теперь уже нет. Я слишком в нем. Он меня ранит, оставляет ссадины, шрамы, топчет мое сердце и саму меня как тряпичную игрушку. Но я уже не могу без него. Голос Серафима, дрожащий от страсти и нетерпения до сих пор колет ржавыми иголками по обостренным до предела рецепторам. Колет - и не дает вздохнуть, распрямиться и начать, наконец, думать связно. С ним всегда так. Всегда на полутонах, на рывках, на острых, как бритва, лезвиях. Идти по самой кромке, царапая ноги в кровь и говорить, что совсем не больно. С самой первой нашей встречи я поняла, что случай серьезный, но, оказывается, я слишком переоценила свои силы тогда. Он всегда был на пару шагов впереди, а я только догоняла, без конца натыкаясь и натыкаясь на новые препятствия. Нас все время кружило в каком-то бешеном вихре, где лиц и глаз не рассмотреть. Можно только зажмуриться и нестись по течению, молясь, чтобы очередное столкновение не стало фатальным. На утро я просыпаюсь раньше будильника на пять минут и осторожно выхожу из комнаты, стараясь не разбудить Серафима. Он уже не ходит на пары, забил на оценки и даже стипендию. Все так же подрабатывает тем, что чинит компы и подобную технику, чем в принципе, неплохо зарабатывает. Не смотря на все мои убеждения он, кажется, окончательно решил бросить учебу уже почти на финише. И его можно понять, у него слишком тяжелый период в жизни и слишком много стресса. Тем более, в связи с последними событиями и его отцом.. А в квартире слишком тихо, уже нет привычного шума по утрам на кухне и запаха заваренного кофе, синего винстона и его уже приевшегося до самых костей парфюма. Его нет. Для верности я снова заглядываю на кухню, потом в ванную. В пустой комнате даже отбрасываю одеяло на всклоченной кровати. Его нигде нет. На часах только 6:52. Где-то у меня внутри все еще скрученный вчера узел начинает наматывать на себя новые витки из моих истрепанных нервов, да так, что я буквально слышу мерзкий скрежет в ушах. Видимо, он ушел раньше обычного времени чтобы не наткнуться на меня. Прекрасное утро. Весь день я провела как пресловутых иголках. Учеба начинала изводить, общаться с кем-то вдруг стало приторно тошно. Больше всего сейчас мне хочется вернуться домой и остаться одной, подумать, как следует, проанализировать. Пожалеть себя бедную или все-таки доконать переживаниями. Решить, что же делать дальше.        Забавно. Не замечать искр между нами, старательно избегать опасных тем только для того, чтобы одна из них неожиданно всплыла на поверхность, когда мы уже почти утонули в собственном океане. Или болоте. Откуда ни посмотри, а увязли оба уже прилично. До дна не достать, и зацепиться не за что.       И я готова рискнуть снова, лишь бы мои опасения не подтвердились. Нужно просто немного времени. И один разговор с ним, чтобы все прояснить. Расставить уже все точки, рассказать ему все. Распутать этот клубок, который продолжает и продолжает сворачиваться, наматывать новые и новые витки из колючей проволоки, хриплого дыхания в шею и обижающих пальцев на коже. Мы почти задохнулись. Я давно уже дышу через раз, лишь изредка пуская кислород в легкие. Вчерашний вечер мог бы продолжиться, мы не остановились бы. Уже нет. Потому что оба хотели одного и того же. И я с радостью наступила бы на собственное горло и бесконечные бесполезные принципы и нормы морали, на страх будущего и болезненные предчувствия, лишь бы задохнуться в нем. Но это ебаное молчание так и лупит по коже оголенным проводом. Искрит, не переставая, как кремлевская, сука, ёлка в новогоднюю ночь, всеми цветами переливается и мерцает. Он не мог так со мной. Я уже не знаю, на что мне ссылаться и как понять его. Что между нами? Этот самый важный и нужный вопрос у меня поперек горла стоит, давно уже пора выплюнуть его и получить ответ на один единственный, который тут же сотрет все остальные вопросы. Все запуталось. Как и я сама – в собственных чувствах, в бесконечных переплетениях сомнений, опасений и нравственных переживаний, которые сама же и подпитываю, сама же взращиваю в себе, а потом тщетно пытаюсь вдохнуть сквозь них. Даже сейчас меня штормит, качает на волнах и нещадно бьет от берега к берегу, когда на одном из них Серафим, а на другом – пустота и хриплое «нет» на выдохе в острую ключицу. Знаю сейчас только одно. Отказаться от него я не смогу. Что бы вчера ни произошло, мы точно сможем это прояснить. Стоя в дверях, я буквально ощущаю исходящее от Серафима напряжение. Оно отсвечивает в воздухе, чуть переливается, проходится по мне короткими волнами, неприятно щекочет натянутые в струны нервы и неосторожно ударяет по ним с каждым его загнанным взглядом. Точно таким же, как в первые дни здесь. Мы вернулись в начало. Перешагивай через себя. Говори со мной, потому что иначе я сама себя загоню непрекращающимися самокопаниями. Точно сойду с ума. От тебя. От твоих слов. От качелей, на которых уже порядком заебалась раскачиваться и ждать, когда в очередной раз впечатаюсь в стену, как вчера. Не успеваю заметить, когда он, наконец, отмирает. Подходит ко мне, смотрит в глаза открыто и смело, словно смакует слова у себя в голове перед тем чтобы высказать всё, но почему-то продолжает молчать. Сглатывает, тянет носом воздух. Кончиком языка проходится по губам, и последние здравые мысли с почетным оркестром покидают мою голову, даже не помахав на прощание.       Выжимай из себя долбанные слова, потому что я сказала тебе уже все и даже больше. Я и так каждый раз подстраиваюсь, завожу разговор, снова подстраиваюсь, и в последний момент вновь теряю нить, ведущую к тебе. Так было уже десятки раз, и теперь твоя очередь говорить. - Ты хочешь что-то сказать? - Да, - он выдыхает это мне прямо в губы, и я уверена, что не случайно. вдыхай его Он снова мажет языком по губам, замирает и, прикрыв глаза на секунду, прислоняется лбом к моему лбу. - То, что вчера произошло… Вот и пуля. Прямо в голову, до звона в ушах и барабанной дроби в висках. Крошит черепную коробку, отдаваясь внутри гулким эхом и грохотом. Мне хочется вцепиться в него. Лишь бы сохранить рассудок. На ногах устоять. Сейчас нужно выслушать его. Нужно отстраниться, отвернуться, но это гораздо выше моих сил, поэтому лишь молча киваю, погружаясь все глубже. Между нашими губами уже вакуум. Ничего не осталось. Только слова, которые едва ли долетают до меня. Я весь день думала об этом разговоре, но сейчас практически не могу соображать. Мы касаемся только лбами, даже руки на расстоянии. Но этого хватает, чтобы почти сойти с ума. потому что это она та самая близость, когда одни мы когда без слов и секса Она льется между нами, ласково льнет к каждому, согревая и обволакивая, нежной патокой разливается по пылающей коже, залечивая бесчисленные раны и царапины, медленно проникает внутрь, постепенно гася пламя и оставляя после себя лишь тепло. Обещает, что все обязательно наладится. Разрешится, встанет на свои места. Обещает покой и то самое вместе, до которого мы никак не дотянемся, хотя руки уже изодраны в кровь. - Извини за это, я надеюсь, все останется как прежде и мы не станем общаться хуже? Он бьет меня, даже не касаясь и пальцем. Просто выворачивает наизнанку, шинкует в мелкую мель, и мне невыносимо тошно от воспоминаний вчерашнего проклятого вечера. проебались Оба и по-крупному. - Да, конечно, все в полном порядке. Скомкано улыбаюсь уже не в силах сдерживать его напор и разворачиваюсь на одних пятках в надежде ретироваться как можно скорее и остаться одной. Не верит. Смотрит – и душу медленно из меня выкручивает, вырывает с корнем, ныряет внутрь, лишь бы увидеть, узнать, прочувствовать до конца. Он сейчас передо мной настоящий. Измученный сомнениями и метаниями, точно так же, как и я сама. Словно в отражение собственное смотрю. Он рядом со мной, тоже кружится в этом бесконечном водовороте из переживаний, морали и нескончаемых вопросов и запретов. Топчется на месте, отчаянно не зная, как сделать следующий шаг и стоит ли вообще шагать дальше. Не остановиться ли, не вернуться? Впервые вижу это сейчас так четко в его грустном, растерянном взгляде. Он не знает, куда себя деть от этой смеси растерянности и смущения, и каждое слово дается ему неимоверно тяжело. он боится Осознание этого едва не подкашивает. Серафим боится. Чувство вины мучает его сильнее, чем я думала. И сейчас это видно невооруженным взглядом. Он может храбриться, материться, как последний сапожник, развратно сверкать глазами и кусать губы, но внутри у него все еще сидит слабый маленький мальчик, который пережил такое, что не каждый взрослый смог бы осилить. Он все еще слаб, все еще сломлен внутри, и поддержка нужна ему сейчас, как никогда. Пускай он не признается в этом открыто, но каждое его слово сейчас и жест буквально молят о помощи. Он не справляется, мучается, терзается внутри. И боится. Страх все еще пересиливает все другие эмоции, какими бы сильными они не были. И я не могу винить его за это. Уже на пороге кухни меня со спины обнимают сильные, нежные руки. Останавливаюсь, слушая тихое, размеренное дыхание, чувствую тепло его тела. Собственные мышцы словно налиты тяжелым свинцом, и вместо крови - серебристая ртуть, которая медленно, но верно заполоняет органы. - Прости! А как иначе? Как я могу не простить этого человека? Я точно сумасшедшая. Здоровый человек не позволял бы издеваться над собой и постоянно терпеть продолжительную режущую боль для минутной нежности раз в месяц. Но даже в этих, казалось бы, отношениях болезненных и невозможных, есть секунды счастья. Секунды, в которые я готова молиться, чтобы они длились как можно дольше. И казалось бы, это какие-то мелочи, но ведь… Ведь нельзя же не чувствовать искристое счастье, когда он жмурится утром от яркого солнца, растирает заспанные глаза, когда курит, чуть склоняет голову вбок внимательнее вслушиваясь в мои слова, когда удивляется, когда играет с Снежком и когда царапает, а после гладит моё сердце. - Слушай, я тут такое придумал на твой день рождения.. Ну, ты сама говорила, что отмечать не хочешь. А я придумал.. И когда он стал таким? Активным, бодрым и до ужаса милым в этой своей детской заинтересованности? Смею предположить - у меня получается. Не смотря на множественные проёбы и адскую боль, мы, все же сближаемся. И где-то на подкорке сознания взрываются фейеверки, салютуя очередной победе. - И что ж ты придумал? Разворачиваюсь на сто восемьдесят, быстро освобождаясь от его до сих пор не убранных с меня рук, проглатываю всё, что хотела сказать и смаковала в голове, полностью обращаясь к нему и вникая в каждое его слово. - Смотри.. Либо мы собираем твоих друзей здесь, родителей ведь нет... Либо едем на природу, шашлычок, винцо, все дела.. Круто ведь, а? И правда круто. Он светится а я вместе с ним. И как отказать его сапфирным глазам? - Давай на природу. И Снежка возьмем с собой. Серафим вдруг начинает искристо улыбаться в ответ на моё согласие, ходить из комнаты в комнату и взволнованно думать о том, что нужно взять, что купить, да и в целом, куда ехать? Так непривычно и странно для него это, что даже для меня уже стало чуждо видеть его таким. Может, правду говорят, лечит не время а люди? Вот и я его лечу, неумело, неаккуратно и допуская ошибки, но ведь получается.       А мне хватает двух простых слов, чтобы вновь опрометчиво погрузиться в него с головой. - Тебе идёт. Он уже говорил о моих волосах всё те же слова но я готова умереть за эти слова. Хоть тысячу раз скажи мне их кто-то другой все будет без толку. Никого другого рядом я уже не представляю.

пятнадцатое марта.

Осталось всего два дня до моего дня рождения и я впервые так сильно волнуюсь. День обещает быть лучшим в моей жизни, но ведь это я. И Серафим. У нас всегда все идёт не так, как запланировано. Еще утром он уехал в больницу и сидит там весь день, а я не могу найти себе места. В десятый раз пробегаюсь по списку продуктов, в пятый раз бегу что-то докупать в магазин, и в третий раз звоню Фиме узнать как дела. Но на этот раз он уже не берет трубку и я решаю принять ванну, чтобы упокоиться.

***

Телефон едва не выпадает из мгновенно онемевших пальцев. Вокруг меня смыкается плотный вакуум, начисто лишенный воздуха. Тщетно пытаюсь выдохнуть, вытолкнуть из горла застрявшие там слова, но из груди вырывается только сиплый хрип. Алиса вновь звонит мне, очевидно, из-за какой-то мелочи и мне совершенно не до этого. Сейчас всё, что для меня важно сконцентрировалось в одной молодой ассистентке врача, которая смотрит на меня напуганными глазами и явно не понимает, что ей делать. - Пожалуйста, я его сын, скажите мне, что с ним? Еще чуть-чуть – и у меня точно подкосятся ноги. Руки уже давно трясет такой крупной дрожью, что бабульки за спиной точно, наверное, окрестили меня наркоманом или кем-нибудь похуже. Умоляюще смотрю на медсестру, а она нерешительно косится на двери отделения, видимо, в ожидании выходящих оттуда врачей. Ее замешательство окончательно сносит мне крышу. Неужели, я опоздал? Может, ей уже и сказать-то мне нечего? - Серафим.. С вашим отцом все по прежнему, он в коме, никаких изменений нет.. Она роняет эти слова почти шёпотом, после чего они грузно падают на холодный и грязный кафель больницы, разбиваясь. Вот тут ноги все-таки подводят, и я грузно плюхаюсь на ближайшую скамейку. Опускаю голову, стараясь дышать размеренно и глубоко. Тремор постепенно отпускает онемевшие пальцы. Мне так слабо верится ей, да и в любом случае я уже знаю что однажды мне придется принять те слова которых я до ужаса боюсь. Эта мысль бьет меня прямо под дых с такой неожиданной силой, что приходится закашляться. Будто в солнечное сплетение действительно только что прилетел кулак. Одергиваю себя и мотаю головой, чтобы выбросить эту страшную мысль. От нагнетания самого себя яснее соображать не получится. А мне сейчас нужна как раз таки свежая голова. На улице здорово подморозило, и рука, держащая телефон, околела настолько, что кончики пальцев даже начинает болезненно разламывать. Гребаный ветер сделал-таки свое дело, и теперь на голове возвышается торжественно-пышное гнездо. Надо было все-таки слушать её и надевать шапку. Пусть снег уже и начал таять застилая все грязными лужами, холодно все же было. И ветер, непонятно откуда и зачем взявшийся добавлял картине суровости. - Алиса, что-то срочное? - Хотела спросить, как ты... - Приеду чуть позже, надо заехать домой.

***

Серафим встречает меня в раскрытых перед ним дверях с улыбкой и запекшейся кровью на губах. В последнее время он стал кусать нижнюю, я замечала это каждый раз из-за новых кровавых следов или когда он обжигался горячим кофе. Правда, ни разу не видела при каких обстоятельствах он это делает, но, думаю эта вредная привычка не несет за собой никаких загадок. Они всегда были слегка покусаны, а сейчас так сильно скорее всего из-за отца, который даже мне уже треплет нервы переживаниями за его здоровье. Мы не знакомы лично, но все же, я ужасно боюсь за него. Все-таки хочется верить что однажды Фима познакомит нас. - Ты готова? - Я уже сто раз все перепроверила.. Не заставляй меня делать это снова! Тепло улыбается, пару раз гладит по макушке рукой и проходит на балкон, попутно вытаскивая из пачки сигарету. - Красивый здесь вид у тебя. То что надо. Почему-то эти слова разжигают внутри меня что-то непонятное и сердце пропускает один удар. Останавливаюсь в каких-то несчастных сантиметрах от него. Чувствую запах сигарет, так пьяняще всегда действующий на меня, могу рассмотреть тонкие трещины на слегка обветренных губах и обкусанных, крошечную родинку возле них. Серафим, кажется, даже не дышит. Каменеет с каждой секундой, словно под гипнозом смотрит прямо в глаза, слегка склонив голову в сторону. Все-таки, он порядочно выше меня. Надо же вырасти такой длинной шпалой, Фима. И сейчас я готова почти разбиться, потому что Серафим делает навстречу еще один шаг. Он – мой личный наркотик. Сколько бы ни смотрела на него, сколько бы ни касалась – все мало. Нужно еще. Ближе. Теснее. Крепче. Вот и сейчас стою почти вплотную, но тело настойчиво просит приблизиться еще. Каждый миллиметр между нами кажется гребаной непреодолимой вечностью. - Красивая. Нравишься, пиздец. Что-то внутри бьется звонко. Разлетается на мелкие, острые осколки, рассыпается в пыль и забивает легкие, что не вздохнуть. Нервы или их жалкие остатки натянуты слишком туго. Одно неосторожное движение – и всем рецепторам кранты. Ибо обострены и воспалены до крайности, до точки, до гребаного предела, когда назад уже хода нет. Такой открытый сейчас. Меня от него, от всего него, в тугую, болезненную пружину сворачивает. Она трещит, гнется, ноет, но если распахнется сейчас – пламя наружу вырвется. Его запах – сигареты, алкоголь – накрывает, топит, окунает в самую бездну прямо вниз головой, чтобы наверняка. Последние мысли убивает, останавливает кровь и тормозит пульс. А я только успеваю проронить в его губы три слова - Никогда не брошу. В этом поцелуе – все. Осознание – мой – добивает.