Высокий болевой порог

I don't need the world to see That I've been the best I can be, but I don't think I could stand to be Where you don't see me

Леоне Аббаккио стоит на балконе, босой, с голым торсом, смотрит на покрытый туманом город и курит. Его глаза полуприкрыты, и он выглядит сонным. Солнце начинает лениво освещать лучами низкие тучи, хотя где-то за горизонтом ещё сверкают зарницы. Город, сборище металла и стекла, спит. Аббаккио смотрит на свои руки, тонкие пальцы, держащие сигарету, потом в комнату, тёмную и щемяще-знакомую, выхватывает взглядом уголок кровати. Ему нравится ночной покой, нравится быть одному. Но он знает, что, если простоит так слишком долго, человек в комнате проснётся и отправится его искать. Поэтому докуривает и потягивается, выдыхая остатки никотинового дыма сквозь зубы. Он не знал, чем закончится вся история, случившаяся с ним этим летом. Но концовка ему, на самом деле, нравится. *** Все началось с одной библейской истины: однажды Джорно Джованна завалил ебало, и планета остановилась. Леоне лежит в кресле, закинув ноги на подлокотник и лениво листает приложение для знакомств. Вообще, оно ему не нужно. Ни приложение, ни знакомства. Ему хватает ебанутых знакомств в жизни. Но кто-то мудрый (возможно, Фуго) однажды сказал что-то о любви Леоне пялиться на красивых парней, и Леоне послал его нахуй, но приложение все-таки скачал. В Инстаграм заходить было лениво — там высвечивалось, что ты онлайн, и кто-нибудь обязательно надоедливо напишет в директ, а в дейт-апп были только красивые фотки. И все. Признаться, взгляд мало на ком отдыхал. В такие моменты Леоне очень хотел быть натуралом, потому что, объективно, культура девушек фотографироваться и выглядеть восхитительно никоим образом не сравнима с культурой парней одеваться как бог даст и фоткаться с одного сраного ракурса. Но Аббаккио был геем. К сожалению или к счастью — он ещё не решил. На самом деле, вся его жизнь — это что-то, существующее «к сожалению». Внезапно, после очередного смахивания влево, вылезает полутемная фотография какого-то парня. Не видно почти ничего, кроме спины в белой рубашке и чёрного, будто у деревянной куклы, каре. Парень стоит вполоборота в дверном проеме. Свет падает на черты его лица, но фотка слишком затемнена, чтобы увидеть хоть что-то. Заинтересованный, Леоне листает профиль дальше. И на следующей фотографии видит... ну, что-то типа бога. Это портрет, сделанный на широкоуголку айфона. На фоне ужасно стандартной и клишированной кирпичной стены стоит парень (около двадцати на вид), одетый в простую чёрную толстовку и мягко, но настойчиво смотрит прямо в камеру. Его рот четко очерчен, смуглая кожа сияет под вспышкой, угольные брови хмурятся, но глаза — синие, глубокие, с расширенными зрачками, — глаза улыбаются. Все то же кукольное каре, как у японок-супермоделей. Тонкие пальцы держатся за холщовую ручку от шопера. Леоне потихоньку краснеет. — Аббаккио. Леоне приближает телефон к глазам, потому что в дурацком приложении нельзя увеличить фотку и продолжает пялиться. Этот парень выглядит просто невероятно хорошо. Возможно, это фотошоп. Но такую изысканную грацию, немного томный взгляд и густые брови нельзя прифотошопить. — Аббаккио, ты не дышишь. Интересно, чем он увлекается?.. Профиль до отвратительного пустой, стоит лишь имя — Бруно, возраст, и заданные критерии для поиска — «дружба», «знакомства». Он просто пиздец какой очевидный. Хотя Леоне почти уверен, что не бывает простых знакомств с такими людьми-феями, как этот Бруно. — Аббаккио, ты заебал. Пока Леоне пялится, Джорно заходит к нему сзади и заглядывает в телефон, в который друг смотрит уже минуты две, поднеся к самому носу. В общем и целом, Джорно все равно, что Леоне там делает, но, увидев древнегреческого бога с каре, Джованна на мгновение замирает. Парень с фотки околдовывает. Он прекрасен настолько, что даже смотреть больно. Джорно без зазрения совести и секунды раздумий тянется своим проклятым перстом через Аббаккио и, прежде чем тот сообразит, что к чему, смахивает профиль незнакомца вправо. Аббаккио охуевает. — Ну, а что, — спокойно, в своей уничижительной манере выдаёт Джорно. — Он секси. В следующие три секунды Аббаккио вспоминает все советы от друзей и подруг по поводу его проблем с гневом. Триш как-то раз сказала: «Не держи в себе», и Аббаккио разъебал стакан о стену, и тогда Триш сказала: «А знаешь что, неважно», или же Фуго, чьего препода-извращенца Аббаккио лично выслеживал и избил до полусмерти: «Я тебе благодарен, но ты не думал сходить к терапевтке?», или терапевтка: «Вот ваши нейролептики, пейте перед сном». Но все эти советы просто исчезают, когда он смотрит в наглые зелёные глаза своего соседа по квартире и, по совместительству, бывшего. — Мудак, — вспыхивает, как зажигалка Аббаккио и подрывается в кресле во весь свой немаленький рост. — Малолетний сопляк! Джорно, в силу привычки и быстрых рефлексов, моментально ретируется на кухню. Аббаккио сокращает расстояние между ними в два шага и хватает его за грудки: — Кто тебя просил, выпердыш?! — Леоне, успокойся.. — Не «Леонкай» мне, Джорно! Джорно делает глубокий вдох. Аббаккио прижимает его к стене и в такие моменты в глаза ему лучше не смотреть. — Он милый, красивый, и тебе нужна личная жизнь… — Какого хуя ты думаешь, что можешь вмешиваться в мою личную жизнь, блять?! Леоне сильный. Но Джорно сильней в другом плане. С этим парнем он умудрялся поддерживать отношения довольно долгое время и знает, на что надавить. — Ты бы сам никогда его не свайпнул. Гордость не позволит. — Ах, гордость?! Да я… — Леоне брызжет ядом, но вдруг в момент становится токсично-спокойным. — Я даже объясняться перед тобой не буду, пидрила. Не смей. Лезть. В мою. Жизнь. Джорно смотрит сперва на него, потом на руки, сжимающие ворот его футболки. Затем размышляет долю секунды. И двигается вперёд. Аббаккио в шоке даже не успевает отреагировать. Джорно мажет губами по чужим губам, мягко проводит языком — снизу вверх. От неожиданности Леоне разжимает руки, и Джорно ловко выскальзывает из железной хватки на кухню. Все происходит так быстро, что Аббаккио остывает, будто раскалённую подкову опустили в воду. — Ты сученыш, — подытоживает он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я это в тебе ненавижу. — Ты это во мне обожаешь, — спокойно говорит Джорно, доставая из шкафчика знакомую темно-коричневую бутылку. — Поэтому и порвал со мной. — Я порвал с тобой, потому что ты малолетний мамкин манипулятор. Леоне тоже заходит на кухню и тяжело опускается на стул у импровизированной барной стойки. — Это ты так понимаешь «свободные отношения», — хмыкает Джованна. — Это нихуя не свободные отношения, если мы сосемся и спим друг с другом периодически, — Леоне делает недвузначный знак рукой, когда Джорно наливает ему коньяк в кофе: «Больше лей». — Леоне, это ты ни с кем, кроме меня, не спишь. А я тебе просто ничего не рассказываю. Аббаккио застывает, затем забирает свою кружку и делает большой глоток. — Мне абсолютно похуй. — Вот и ладушки, — довольно хмыкает Джорно и садится напротив. — А этот твой красавчик с каре увидит, что ты его лайкнул, ответит, вы заведёте диалог, переспите, и ты перестанешь на меня огрызаться. — Во-первых, — Леоне ставит кружку на стол и оглядывается в поиске пачки. Джорно угадывает его движения и тут же передаёт ему сигареты (он всегда умел угодить людям). Леоне закуривает и продолжает мысль: — Во-первых, я не могу переспать с тем, с кем знаком по соц.сетям. — Почему? — Что значит «почему»? Ты дурной? Он, может, вообще не гей. — Чувак с каре? — Джорно пьёт из своей кружки. У него кофе с меньшим количеством коньяка и с молоком. — Если с каре, то по-крайней мере би. Или экспериментирует. — Меня бесит твоя манера судить по внешности, — Леоне глубоко затягивается и выдыхает дым в потолок. Джорно незаметно оглядывает его и улыбается в кофе: он нашёл Аббаккио исключительно по внешности драг-квин. Правда, тогда он не знал, что впридачу к такой внешности идёт характер бомжа с района и хронический алкоголизм. — И потом, че ещё за эксперименты? Я не лабораторная крыса, чтобы на мне экспериментировать. Либо гей, — либо иди нахуй. — Я би, — салютует ему стаканом Джорно. Леоне допивает свой залпом: — Поэтому мы и не в отношениях, придурок. Джорно знает, что рассуждать об их взаимоотношениях можно часы напролёт, и переводит стрелки: — А во-вторых? Ты начал с того, что не можешь переспать с парнем, которого увидел в соц.сети. А потом что? — А во-вторых, он… Аббаккио замирает. Он вновь вспоминает синие глаза. Позу. Кожу. Брови. Улыбка плещется в глубоких, умных глазах. Не насмешка — просто улыбка, признак симпатии, доброты, а не попытка унизить и в итоге бросить. — Он слишком хорош для такого лоха, как я, — без обиняков заявляет Леоне. — Куда ты поставил бутылку? — Верхняя полка. И там немного осталось, не допивай все… А, похуй, допивай… Слишком хорош? Ты вообще буквально ничего о нем не знаешь. Аббаккио наливает в чашку оставшийся коньяк и садится на крохотный кусочек подоконника, рядом с неопознаваемым оконным растением размером с дом: — Знаю, что он хороший человек, Джорно. Не как ты и я. — Ебать, — Джорно берет телефон Леоне и не глядя вводит пароль: — Нихуя ты Сократ. А если он бомжиха, как ты? Опять задашь невероятные стандарты, которым нормальные люди не могут соответствовать и разочаруешься? Леоне смотрит на него с подоконника и, хотя Джорно не видит его взгляд, чувствует спиной, как сильно Аббаккио хочет ему врезать. — Иди нахуй, малолетка. Джованна в очередной раз хмыкает. Плавали, знаем. Он лезет в приложение знакомств, в котором Леоне нашел этого красавца. К сожалению, там нельзя посмотреть, кого свайпнул раньше, и Джорно разочарованно блокирует его телефон. Не то, что ему ужасно хочется, чтобы у Аббаккио кто-то появился. Иногда кажется, что без ругани с этим парнем, его жизнь — скучна и бессмысленна. Возможно, это из-за вечного ебанного ора в семье, где вырос Джованна. Но зато теперь он непробиваемый. Наверное. Джорно ненадолго задумывается, глядя в стену с дырками от гвоздей: раньше там висел телек. Аббаккио — человек, хронически неприспособленный к созданию и, самое главное, поддержанию отношений. И он не делает ровно нихуя, чтобы это исправить. Джованне нравится в нем эмоциональный максимализм и грубость, но манипулировать кем-то, с кем живешь уже около трёх лет, стало слишком скучно, а развитий у их отношений так и не было. Вот и остались друзьями. Если можно было остаться друзьями после пьяной ссоры, закончившийся чуть ли не поножовщиной и последующим решением (почему-то) жить вместе. Аббаккио попросту некуда съехать. Эта квартира в центре города, с убогим ремонтом, но очень близкая к любой точке назначения, принадлежит Джорно как подарок от отца, когда он ещё с ним общался. Впоследствии Джорно понял, что никакие подарки не исправят отвратительные отношения с семьей, и порвал с ними все связи. И слава богу. Он работает, учится, на счету кое-какие запасы из прошлого, рядом вечный драматичный друг, с которым можно пососаться, очень даже неплохая внешность стереотипной блондинки из американского фильма — и никакой депрессии. Сказать, что Джорно доволен своей жизнью — нет, но и недовольства не испытывает. У него все плохо с эмоциональным диапазоном. За них двоих все эмоции испытывает Аббаккио. — Слышь, — Леоне машет рукой с длинными пальцами перед его лицом. — Ты опять завис. Не думай о своей ничтожной жизни слишком долго. Джорно улыбается, и опять, прежде чем поступит просьба, передаёт Леоне пачку Мальборо с двумя кнопками. Тот хмыкает: — Ты так хорошо меня знаешь. Леоне курит в форточку. В нем нет практически ничего по стандартам красоты — он фриковатый и с печатью вечного отвращения на длинном бледном лице. Когда-то, три или четыре года назад, когда Джорно был ещё с ним незнаком и знает эту историю только по фоткам, которые с хихиканьем сливает ему Миста, Аббаккио учился в полицейской академии. В это сложно поверить, но, глядя на его фотку из студенческого, с короткой стрижкой-ежиком, прямым взглядом ещё не уставших глаз и резкие черты лица, Леоне вполне можно представить разнимающим драку где-то в подворотнях или за кучей бумажек в участке. В академии Аббаккио проучился почти до самого конца. И отчислился на последнем курсе. Он не говорит, почему. Это могут быть длинные, бессмысленные пары со старыми маразматичными преподами, физические нагрузки и унижения от старших по званию, вечные конфликты с однокурсниками, которых Аббаккио не выносил или просто разочарование во всех идеалах, которые могут быть у восемнадцатилетнего шкета. Аббаккио ненавидел ложь. Ненавидел коррупцию, грязные шуточки, тупых парней-натуралов, окружавших его в тогдашней армейской общаге. Дома были родители и их желание увидеть сына в форме, а в академии — отвращение и постепенное осознание бессмысленности дисциплины, на которую учился. Он отпустил волосы на втором курсе, осознал, что гей — на третьем, а на четвёртом запил, как тварь, устроил пьяный скандал на плацу и забрал документы, поливая грязью весь этот «свинарник». Джорно знает это, потому что, пожалуй, сцена ухода — единственное, о чем Леоне рассказывает с улыбкой. После того, как бросил учебу, пошёл работать. Но это уже совсем другая история. Сейчас Аббаккио двадцать пять. У него длинные, крашеные серые волосы с отросшими корнями (вечно нет денег на парикмахерскую), действительно красивый макияж (когда ему не лень) и манеры не то Адор Делано, не то заебавшегося от жизни мужика под шестьдесят. Он курит, пьёт, проводит кучу времени на работе, а в свободное время предпочитает сидеть дома. Джорно не знает, какие у него отношения с родителями, но ему, в целом, плевать. Ему нравится Леоне. «Мне нравится Леоне Аббаккио», — мысль легко стоит в голове Джорно, такая же естественная, как мысль о том, какой завтра день недели. И пока Леоне курит, искусно выдыхая дым к потолку, Джованне хочется его поцеловать. Плевать на красавчика с каре, он будет как-нибудь потом. Это совершенно обычный способ убежать от одиночества. Не любовь, не красивые сказки о привязанности и преданности, а желание заполнить пустоту внутри горячим, обжигающим присутствием другого человека. Боги (если они есть) наделили Джорно бисексуальностью не просто так. У Джорно нет необходимости находиться с кем-то, но у Аббаккио, скорей всего, есть. И грех этим не воспользоваться. Джорно поднимается со стула и подходит к подоконнику. Тянется рукой к сигарете, берет из пальцев Леоне и затягивается. Неумело, но прилично — иначе засмеёт. Аббаккио все равно не в восторге: — Ты сегодня на редкость охуевший. — Хочешь, ещё выпьем? — без задней мысли предлагает Джорно, глядя ему прямо в глаза. Но Леоне знает его — плоховато (потому что никто не знает Джорно хорошо), но знает. — Хочешь меня напоить, мелочь? — Я не настолько и младше. — Мне напомнить, что когда мы замутили, ты был ещё несовершеннолетним? — Это было сто лет назад… — несерьёзно тянет Джованна. — Тогда ты казался мне симпатичным. — А это ещё раз доказывает, что ты малолетка ебанная. Леоне обжигается об окурок, который вернул ему Джорно, грязно ругается и отворачивается, чтобы выкинуть мусор в окно. А когда поворачивается, мордашка Джованны уже так близко, что они соприкасаются носами. Аббаккио вздыхает. — Нет. — Да. И Джорно без прелюдий кладёт ему руку на колено, медленно забирается выше. Аббаккио в домашних штанах и майке с кричащей надписью, без макияжа, волосы собраны в пучок — оказывается прижат к окну. — Я тебя все ещё ненавижу. — И что? — Джорно наклоняет голову на плечо и продолжает сверлить Леоне взглядом. Он знает, как Леоне нравятся всякие маленькие жесты, которые делает только Джорно. Он вообще много всего про Леоне знает. Например, что сейчас он ему точно не врежет. —…ты поэтому предложил мне выпить ещё? Аббаккио сводит брови, поджимает с отвращением губы и вздергивает подбородок, чтобы смотреть на Джорно сверху вниз. Он и без того выше — и ростом, и сидя на подоконнике, но Джорно кладёт вторую руку ему на талию, и Леоне бессилен. Леоне не знает, правда ли не может ничего сделать или внушил себе это. Из-под полуприкрытых век сияют изумрудами глаза Джованны, его золотистые локоны не блестят в грязных сумерках, они растрёпанны по плечам и в общем, чувствуя его дыхание на своём лице, Леоне понимает, как сильно его хочет. Он отводит взгляд. Ненавидит долго смотреть кому-то в глаза. Особенно бывшему. Джорно про себя улыбается. Ещё одна победа. И когда он окончательно опускается губами на губы Леоне, тот тут же отвечает, агрессивно обхватывая ногами и прижимая ближе. Спонтанные грубые объятия. Они целуются грубо, резко — настолько грубо, насколько вообще могут двое мужчин. Их поцелуи короткие, без лишней нежности, но достаточно обжигающие, потому что Леоне кусается, а Джорно буквально впивается пальцами ему в рёбра, и когда он это делает, Аббаккио позволяет себе тихий стон. Джованна останавливается на пару секунд и осоловело смотрит на него. На припухшие (обычно бледные, как у мертвеца) губы. На тяжело вздымающуюся грудь. Черт побери. — Слезай с подоконника. — Раскомандовался. Джорно молча берет Аббаккио за кисть и тащит за собой. Они слишком хорошо друг друга знают — чужие тела уже давно не чужие, и такие беседы с башкой вечерами довольно часто перетекают в секс. Это нормально для них. Должно было стать повседневностью, но в последнее время — из-за частых ссор и срывов, времени побыть вместе не было. Они все ещё не любят друг друга. Но и других никого не любят. В их квартире две комнаты и кухня. Если б это была студия, где парни вынужденно ютились в одном пространстве, Аббаккио зарезал бы Джорно на второй неделе совместной жизни, а Джорно утащил его с собой в могилу. Но из-за раздельного пространства присутствует иллюзия личной жизни. Личной жизни Леоне, где Джованна, ниже на полторы головы, с силой толкает его на кровать. Аббаккио не против — но выебываться никто не запрещал. — Мне надо в душ, — он специально дожидается того момента, когда Джорно наклоняется к нему за очередной порцией поцелуев. Из чистой вредности ждал до последнего. Джованна замирает. — Ты… Аббаккио ухмыляется: — Либо думай, че ты со мной будешь делать, мелочь. Но трахнуть себя сегодня я тебе, пожалуй, всё-таки не дам. У Джорно чуть заметно темнеют глаза. Леоне чувствует, как у того разгулялась фантазия. Любой секс с проникновением требует определённых приготовлений. Но, благо они оба знают, чем заняться и без того. — Правда думаешь, что я так просто отступлю? После всех этих лет? — После всех твоих плохих и очень плохих попыток нормально меня выебать? Да. Леоне ёрничает специально. Даже если ему все нравится, он никогда не скажет об этом прямо. И сейчас, глядя на своего любовника, нависающего над ним, с потемневшими от возбуждения глазами, Аббаккио чувствует власть над ним — ужасную, порочную власть, от которой тяжелеет в паху. Штука в том, что Леоне нравится подчиняться. Но он никогда не говорил, что будет просто. — Ле-о-не… — Джорно практически поёт его имя. — Ты меня так ужасно бесишь временами. — Да ты что. Расскажи что-нибудь новенькое. Анекдот, например. — Заткнись. И Джованна закрывает ему рот ладонью. Аббаккио смотрит поверх руки насмешливо, в его серо-голубых глазах нет и тени страха. Он просто знает, чего хочет. И от этого у Джорно срывает крышу. Он прикасается губами к собственной тыльной стороне ладони, той, что закрывает ужасный язвительный рот Леоне. Получается поцелуй через руку. Аббаккио думает: «Ого, это сексуально», а потом Джорно убирает преграду и целует по-настоящему и это, в сущности, тоже неплохо. Джованна легче, он почти невесом, когда практически лежит на Леоне, опираясь одной рукой на кровать около его головы. Они путаются языками, губами, Аббаккио цепко хватает Джорно за затылок и ведёт, давит, словно говоря: «Дай мне больше. Я хочу больше». Оторвавшись от него через пару минут, а может, через пару лет, Джорно щурится и даже ненадолго задумывается, а есть ли мужчина на свете, целующийся лучше Леоне. Потом хмыкает и говорит: — Сядь. Леоне любит простые команды. В такие моменты он либо язвительно комментирует, либо молча выполняет приказы, и сейчас второй случай (или он обдумывает очередную шуточку, которая вгонит ещё один гвоздь в гроб самооценки Джорно). Он послушно, но глядя прямо в глаза, садится, прислонившись к спинке кровати. Руки кладёт на колени, как монашка. — И че теперь? Джорно молчит. Перебирая руками по покрывалу, приближается ближе. Пальцами ведёт по животу Леоне, сквозь футболку его касания кажутся почти невесомыми. А когда доходит до рёбер, неожиданно повторяет финт, имевший место раньше — вцепляется в них ногтями. У Аббаккио довольно высокий болевой порог: он выкупил это ещё подростком, когда тушил об себя сигареты и царапал колени об асфальт. Поэтому ему невероятно нравится боль. Возможно, это какие-то травмы или тягучая ненависть к себе и своему телу — да насрать. Практически любая боль — наркотик. И сейчас этот наркотик есть у Джорно. Леоне хватает ртом воздух. Джованна приближает своё лицо к его, кладёт подбородок на плечо. Задирает футболку и царапает (не до крови, впрочем) живот, грудь, бок… — Не такой разговорчивый, как раньше, верно? Аббаккио ужасно хочется ему врезать, аж кулаки чешутся, но он цепляется пальцами за покрывало, колени сами по себе сводит вместе, и он прикусывает губу. Некоторых людей боль отрезвляет. Леоне не из таких людей. — Всегда находил дико забавным то, какой ты на самом деле мазохист. Джорно мягко целует его в шею, заставляя целые толпы мурашек пробежаться по плечам и груди, а затем кусает. Кусает довольно сильно — он знает, как Леоне любит, не зализывает укус, а оставляет больше, покрывая сильную шею красными метками. Параллельно стаскивает резинку с волос и вцепляется в них, оттягивая голову наверх, заставляя смотреть в потолок. Леоне больше не в состоянии молчать. Какое-то время он пытался, выдыхал сквозь зубы, но потом Джорно давит через ткань штанов на пах, становится невыносимо тесно и жарко, и он не выдерживает. Стонет, громко, низко, почти в полный голос, и Джованна кусает сильнее. Очередной укол боли — очередная волна возбуждения, от которой темнеет перед глазами, а от осознания, что кто-то способен довести его до такого состояния, становится только лучше. И терпеть больше нет мочи. Джорно смотрит на то, как Леоне выгибается в позвоночнике, как стонет — то тихо, то громко, как матерится сквозь зубы, — и удовлетворенно улыбается сам себе. Ему нравится ощущать власть над таким непокорным и неблагодарным засранцем, как Аббаккио. Не даст себя трахнуть? Ну да. Конечно. Есть много других способов довести человека до ручки. Их взаимная ненависть — катализатор к страсти. — Сними… с меня… это, — не приказывает, а просит Леоне, когда Джорно начинает настойчиво ласкать его сквозь брюки. Но Джорно только улыбается. — Вот уж нет. Терпи. — С-сукин сын… Рот закрывается не таким грубым поцелуем как раньше, но Аббаккио все равно отвечает неласково. Не даёт засунуть язык, предпочитает губы. И стонет в поцелуи, развязно, так, как только он умеет. Джованне не всегда хочется придушить его от ненависти — но давать ему такое удовольствие прямо сейчас не хочется. Он продолжает настойчивые ласки, дрочит сквозь ткань, это ощущается по-другому, чем обычная плоть к плоти. Даже представить сложно, что ощущает Леоне. Будучи полностью одетым, в мнимой защищенности, не показывая своих слабых мест — и все равно побеждённый. Леоне горит, как в аду. Высокий болевой порог ещё не означает низкая чувствительность, он ненавидит, когда его заставляют ждать, но эти тягучие, тяжелые прикосновения, невозможность ощутить на себе горячую кожу знакомых рук, заводят только больше. Джованна перестаёт терзать его шею, он покрывает своими дурацкими поцелуями ключицы в глубокий разрез футболки, коленом разводит ноги Аббаккио, и вот Леоне жмурится, выругивается вслух: — Блядь… Я уже… — Хм? — поднимает голову и совершенно по-блядски весело смотрит в глаза. Аббаккио, как человек на грани, вздергивает подбородок — он будто подвешен на проволоке над обрывом, и Джорно Джованна вот-вот ее обрежет. Чего он ждёт?.. — Я… — Ну, скажи это, мой дорогой друг, — Джорно вновь приближается к самому уху, его глубокий тенор и горячее дыхание щекочутся. — Скажи, как сильно меня ненавидишь, и я позволю тебе кончить. — Ты, сученыш… Но власть может быть в руках только у одного человека в данный момент времени. Все чувства Аббаккио обострены. Рука Джорно давит на головку большим пальцем в идеальном месте, в животе все горит пламенем, и, чтобы не свихнуться окончательно, он кусает себя за щеку изнутри. — Я, блять, ненавижу тебя, Дж… — громкий стон. — Джорно ебанный Джованна… — Очень хорошо. И тогда Джорно делает что-то такое, что умеет только он, чего ни один из любовников Аббаккио не умеет — он действительно доводит его до звёздочек в глазах и трясущихся ног. Леоне подбрасывает на кровати, как на электрическом стуле. Джованна удовлетворенно улыбается, проводя рукой от паха любовника до пупка. И, наконец, оставляет его в покое. Джорно беззвучно встаёт с кровати и уходит в ванную — собственный стояк ощущается неприятно, как побочное явление, от которого физиологически необходимо избавиться. Он встаёт под душ, под горячую воду и вновь думает о мужчине, от которого только что ушёл. Леоне вряд ли стал бы просто так, с нихуя, ему дрочить — да и Джорно это не нужно. В своё время Аббаккио своеобразно открыл в нем потенциал доминанта, развил терпение, выбил к чертям нежность, — но всему остальному эмпат Джованна научился сам. Он снова улыбается себе под тёплыми струями, вспоминает сведенные вместе чужие колени, нахмурившееся (не из-за грусти) лицо, гортанные стоны… Леоне Аббаккио, при всем своём отвратительном характере и спорной личности, умеет удивить. Последний лежит на темно-красном покрывале и тяжело дышит. Он рад, что Джованны сейчас нет рядом, и он не видит, как Леоне пытается стабилизировать дыхание, вернуть организм в адекватное состояние, хотя бы просто сесть. Каждый раз с Джорно выбивает почву из-под ног, ощущается, как удар под дых и настолько хорош, насколько сам Джорно захочет. Аббаккио чувствует себя хорошо, занимаясь с ним сексом. Это точно. Наверное, даже лучше, чем с кем-либо. Но отношения с этим долбаебом? Никогда нахуй в жизни. Скрипит дверь ванной, и Аббаккио уже не в комнате Джорно. Он у себя — курит, параллельно переодевается, отбрасывая одежду в кучу «для стирки». Джованна заглядывает в открытую дверь и ненадолго зависает на крупный силуэт без ярко выраженной талии, с длинным носом, волосами, стекающими по голой спине и неизменной сигарете. Леоне ощущает его присутствие и поворачивается. Даже не удосуживаясь прикрыться. — Это что? — с претензией спрашивает он и показывает на собственную шею. Джорно смотрит с прищуром великого скульптора и художника, у которого спросили: «А что изображено на вашем полотне, о великий?». Шея Аббаккио, впрочем, действительно полотно — полотно Айвазовского с бушующим сине-фиолетовым океаном, с желтыми проблесками штормового солнца. В общем, если не знать, что они ебались, кажется, что Аббаккио избили в подворотне. — Это называется «засосы». — Это называется «мне завтра на татуировку к новому мастеру», еблан. А я буду выглядеть как шлюха. Джорно прислоняется плечом к дверному проему: — Если болит, могу чмокнуть. Аббаккио безнадёжно машет рукой: — Ой, иди нахуй.