Высокий болевой порог

We nearly drowned For such a silly thing Someone who loves me now Better than you

Утро расползлось по крышам серой дрянью, бесцеремонно облизало щель между темных занавесок в комнате Леоне. Неприятная полоса света играет на его спокойном спящем лице, но со временем он морщится и отворачивается, прячется в подушку. Через пару минут пищит будильник, и Леоне стонет. С одной стороны, хочется уткнуться в чью-нибудь грудь, почувствовать терпкий запах мужского тела, с другой — у него куча пространства на кровати, чтобы раскинуть руки и ноги, и поныть. Он тянется к телефону, выключает будильник и думает было поспать ещё немного, но потом вспоминает, почему просыпается в свой отпуск в такую рань. Татуировка. Ради этого стоит и с кровати встать, и накраситься, и уложить волосы. Он делает все довольно быстро, в своём собственном рутинном ритме, не заостряя внимания на мелочах. Например, он сначала чистит зубы, а уже потом курит и пьёт кофе. Джорно бы не одобрил такого ебланского расходования ресурсов. Кстати о нем. С одним накрашенным глазом и зеркальцем в руке, Аббаккио выглядывает в полутемный коридор и пару секунд испепеляет взглядом темно-зелёную дверь в комнату друга. О том, что вчера они опять переспали, напоминает не только тягучее раздражение, но и фиолетовая-синяя-жёлтая шея, которую не замазать, ничем не закрыть и которая будет такой ещё как минимум неделю. Леоне вновь возвращается в ванную, и, пока заканчивает собираться, задумывается: а нахуя они это сделали? Знал же, что нельзя. Все, расстались, это значит — не спать вместе, не дрочить друг другу, не сосаться и уж тем более не испытывать такой кайф от подчинения парню, который младше его на шесть лет. Леоне наливает в кофейник воды ровно на одного человека. Потом, через пару секунд колебаний, всё-таки доливает ещё немного. «Пусть считает за благодарность». А ведь этот инцидент вчера произошёл из-за какого-то незнакомого красавчика в приложении знакомств. Бруно, кажется?.. Пока скрипит и шипит кофеварка, Аббаккио открывает приложение и пробегается по уведомлениям. К сожалению, никакого отклика от таинственного незнакомца не поступает, и он разочарованно вздыхает, закуривая. Ну, видно, судьба ему быть привязанным к этому златогривому мальчишке. Блять. Курит, пьёт кофе, накидывает кожанку. Из комнаты Джорно слышен шорох, но Леоне не настроен видеть его заспанную очаровательную физиономию, как и не настроен опаздывать, поэтому выскальзывает из дома и садится в машину. Машина в его случае — это не преимущество и не привилегия, это необходимость. С внешностью и характером Леоне невозможно ездить, например, на метро. Он — фрик, да ещё и очень злой фрик, на каждый косой взгляд реагирует жестко и радикально, а каждого доебавшегося готов избить прямо там. Не сосчитать, сколько раз Фуго забирал его из участка (слава богу, он по первому образованию адвокат), сколько раз Джорно вносил залог (любишь кататься, люби и саночки возить, у него все равно богатый папаша) или сколько раз Аббаккио звонил Мисте с призывом «отпиздить гадов», и пацан всегда соглашался. Он не всегда хотел напрягать Триш, потому что безумно ее уважал и даже в какой-то степени любил, но, загремев однажды по пьяни, пришлось просить и ее. Вот так измеряется дружба с Аббаккио — если ты забирал его из участка, значит, вы уже не чужие. И это только инциденты с драками и агрессией, не считая прирождённую подозрительность, а также приступы гнева на фоне свистящих мужиков. Заводя тачку, Леоне вздыхает — он из прошлого был слишком хрупким, чтоб однажды попросту не сломаться. Тату-салон находится почти в самом центре, в каком-то подвале, так что он приезжает даже рано. Заходит в кофейню и берет два кофе: в душе не ебет, какой нравится мастеру, да и пьёт ли он вообще кофе, но с человеком, который будет вбивать тебе под кожу краску, лучше находиться в хороших отношениях. Девушка за кассой дружелюбно улыбается ему и делает комплимент губной помаде. Леоне что-то буркает в ответ, но ухмыляется. Настроение немного повышается. Он спускается в тату-салон, расписывается на регистрационной стойке и, глазея по сторонам, идёт за администратором вглубь подвала. Стены, пол, потолок — все в этом дивном месте залеплено стикерами, плакатами, ценниками, рисунками и граффити. Леоне что-то вроде постоянного клиента в этом салоне; относительно Джорно, у которого из тату только надпись на рёбрах, он имеет достаточно татуировок. Ему нравится это место. За дальней ширмой его усаживают на кресло и просят подождать. Салон выполнен в стиле китайского подпольного клуба для мафиози, поэтому все пространство перегорожено папирусовыми ширмами с яркими принтами, и подсветка выдаёт подходящего мастера по силуэту тени. Аббаккио делает вид, что копается в телефоне, хотя на самом деле ему крайне важна личность человека, с которым впереди четыре-пять не самых приятных часов. Силуэт тонкий, видны фартук и длинные пальцы. Леоне слушает, как журчит вода, пока мастер моет руки. Наконец, из-за ширмы появляется незнакомая фигура: — Привет, я Бруно, — и тянется за рукопожатием. — Ты у нас не впервые, верно? Аббаккио теряет дар речи. Не сиди он в кресле, подогнулись бы колени. Планета взорвалась. Это каре… чёрные, блестящие, похожие на искусный парик волосы, убранные двумя золотистыми заколками с лица, смеющиеся синие глаза и густые брови… Тонкие пальцы, на фотке сжимающие ручку шоппера, а сейчас тянущиеся к нему, как во сне. Чёрный фартук и чёрная медицинская маска сдвинутая на подбородок… Это, блять, точно он. Жесткий диск в голове Леоне перегревается и приказывает долго жить. Если бы он реально был компьютером, то издал бы жалкий звук перезапуска виндоус и вырубился к чертям. После неловкой паузы в пару секунд, он автоматически заставляет себя пожать мастеру руку. Получается кринжово, потому что жмёт правой — правую, но Бруно, вроде, все равно. — Все хорошо? Волнуешься? — Я… Черт, ни одной мысли в голове. Ни единой ебанной мысли. — Я Леоне. Потрясающе. Попробуй высрать что-то подлинней слова с двумя слогами. Скажи хоть что-то, ебать тебя. — Я… Прости, — неожиданно честно говорит ему Аббаккио. — Мы с тобой нигде не виделись? Бруно, отошедший подкатить поближе стерильный столик с инструментами, покрытый целлофановой пленкой, смотрит на него так, будто Аббаккио бухой подкатывает к нему в трамвае. Вообще, он выглядит как человек, которому часто задают такие тупые вопросы. — Вряд ли. Я тут новый мастер, знаешь ли. Ну так что, — он оживляется, и Леоне зависает на его длинные ресницы и искорки в глазах. — Ты будешь бить тот же эскиз, что я тебе нарисовал? Или, может, хочешь что-то изменить? «Я хочу набить твоё лицо на груди». — Да не, — говорит Аббаккио, пытаясь звучать пренебрежительно, хотя его голос повышается на несколько октав. — Мне понравились хризантемы. Ты ухватил суть того, что я хотел увидеть. На комплимент Бруно спокойно улыбается и берет заранее распечатанный эскиз-переводилку, которую потом и будет набивать. — Закатывай рукав, Леоне. Если честно, Бруно может приказать ему сделать абсолютно все, что угодно прямо сейчас, и Аббаккио сделает это. Но он лишь послушно поднимает рукав рубашки, оголяя кожу на предплечье. В тот момент, когда пальцы Бруно касаются его, Леоне титаническим усилием воли удерживается от вздрагивания. Этот парень красив, как бог — не как Джорно, а простой, обычной красотой, словно полевой цветок; совпадение, сведшее их вместе, сводит Аббаккио с ума. Какова вообще вероятность, что красавец из приложения для знакомств, вызвавший вчера у Леоне такую гейскую панику, словно ему четырнадцать и он врезался в качка, окажется его мастером по татуировке? Вот надо было им переписываться буквально с официальной странички салона в Инстаграме, а имя Аббаккио все равно не запомнил… Возможно, он и провёл бы нехитрую параллель между мастером-Бруно и обладателем странички в дейт-аппе-Бруно, если бы вчера язык сраного Джорно не оказался у него во рту. Жизнь — непредсказуемая сука, и обычно это ужасно бесит Леоне, как человека, любящего держать все под контролем, но в такие моменты он думает, что, возможно, некоторые вещи боги посылают с небес не только чтобы вызвать желание покончить с собой. Один взгляд на Бруно отодвигает «клуб 27» на сорок лет от возраста Леоне. Один взгляд на Бруно — и все шрамы сами собой затягиваются. Один взгляд на Бруно — и тот всратый партак с ласточкой под коленкой растворяется в небытии… — Тебе не больно? Бруно (Леоне так и не выяснил его фамилии), как раз сделал первую пробу иглы на его коже. Его симпатичное лицо закрыто медицинской маской, но глаза… О, эти сраные океаны, будто из самой тёмной джинсы, ночного неба и дорогих коктейлей смотрят Аббаккио в душу, и их-то не закрыть никакой маской. — А… Нет. — Аббаккио на автомате склоняет голову к плечу. — У меня высокий болевой порог. — Мило. Леоне глубоко вздыхает. Не красней, не красней, не красней… — Чем занимаешься, Леоне? Похоже, Бруно был из разговорчивых мастеров. Обычно Аббаккио говорил, что в настроении помолчать, либо вообще надевал наушники, но сейчас это казалось очаровательным и очень уместным. Если бы только Леоне не позабыл весь алфавит и логику построения предложений в родном языке. — Я коп, — брякает он, не подумав. Бруно поднимает глаза от татуировки и смотрит на него, как на ебанутого. От собственной тупости очень хочется удариться головой об стену. — Это такая шутка, — неловко говорит Аббаккио. — На самом деле, работаю в магазине друга… и так, по мелочи. По мелочи — это «помогаю толкать незаконное оружие», это «продаю весёлые пакетики», это «сопровождаю большие чёрные Мерседесы с пушкой за пазухой» и это «выбиваю дерьмо из мудаков, любящих маленьких мальчиков». Словом, «по мелочи» — это прямо противоположная деятельность тому, чем должен заниматься коп. — Крутяк, — Бруно стирает слой краски салфеткой. — Что за магазин? — Музыкальный. Друг — юрист, но всегда хотел иметь какое-то хобби. Между строк читая, это значит, что Фуго действительно получил своё юридическое образование, но вместо того, чтобы стать правозащитником, связался с теневой стороной закона и через его милый магазинчик проходит столько пушек каждый месяц, сколько обычно собирают на границе с Мексикой или типа того. — А меня как-то случайно привлёк этот салон, — делится Бруно. — Я ни с кем особо не знаком в этом городе, недавно переехал. — Учишься где-то? — Мне двадцать четыре, уже нет. — Ах, да. Это было написано в его сраном профиле, молодчина, Аббаккио, двадцать баллов. — Отучился на экономическом, — и недвузначно показывает на тату-машинку. — Бизнесмен. Леоне неловко смеётся. Все, что он делает рядом с этим парнем — неловко. — А где живешь? Охуеть, спроси ещё номер квартиры и этаж, чтобы написать ему мелом на асфальте под окнами: «Бруно, я тебя люблю, пожалуйста, вые…» — На окраине, — судя по тону, Бруно не очень там нравится. — Не могу себе позволить квартиру в центре. — Да я тоже, просто с соседом повезло. Сейчас разговор подходит к опасной черте: либо Бруно уточнит, что за сосед (потому что эта идиома испокон веков означает гейство), либо деликатно проигнорирует. — Хотелось бы мне иметь соседа с квартирой в центре, — Бруно хитро ухмыляется, под маской не видно его губ, но вокруг глаз собираются морщинки. — Ради такого на все готов, так сказать. Леоне хмыкает: — Он редкостный говноед, и по совместительству — мой бывший, не думаю, что тебе хотелось бы такого опыта в жизни. — Раз до сих пор живете вместе, значит, не такой уж и бывший, — справедливо рассуждает татуировщик, не отвлекаясь от работы. — То, что у тебя на шее — это он сделал? Аббаккио, признаться, и думать забыл о живописном ожерелье на своей многострадальной шее. — А… да, но у нас сложные отношения. Бруно ненадолго замирает, а затем откладывает машинку, чтобы протереть лишнюю краску. В какой-то момент он выпрямляется и проводит пальцами по синякам Леоне. У Леоне останавливается сердце. — С тобой точно все хорошо? — в синих серьёзных глазах волнение. — Это выглядит… больно. — Так, — Аббаккио, на удивление, не упускает свой шанс и мягко перехватывает его за кисть: — Не надо за меня переживать. Высокий болевой порог, помнишь? Эта фраза словно все объясняет. Леоне попытался передать ее максимально двусмысленно. Он никогда в жизни не будет менять свою природу и не слезет с немногих источников эндорфинов ради общественного одобрения. Бруно отводит глаза. Из-за оттенка кожи, сложно сказать, покраснел он или нет. — Извини, если лезу не в своё дело. Он меняет насадку на тачке и начинает прорабатывать более крупные детали. Леоне наблюдает за ним. Всегда было сложно найти кого-то, подходящего под свои вычурные, извращенские вкусы. В восемнадцать Аббаккио встречался с парнем, даже пытался переспать с ним, но это было… не то. Его личность требовала чего-то большего, но он и сам не вдуплял, чего именно. Думал: «Может, я просто фригидный?», пока однажды на дне рождении у Мисты в вонючем прокуренном клубе он не заметил блондина, испепеляющего его взглядом. Скепсис по поводу возраста возник позже — Джорно так и не рассказал бы, что ему семнадцать, если бы двадцатитрёхлетний Леоне не увидел случайно его паспорт. Этот парень скрывал очень много вещей, но Аббаккио была нужна от него не эмоциональная, блять, поддержка. Джорно пошёл к нему навстречу в другом плане. Пожалуй, он и влюблён в Аббаккио никогда не был. Это иная любовь. Сейчас, глядя на Бруно, Леоне думал, что, возможно, впервые за его одинокие двадцать пять лет, это — единственный шанс по-настоящему влюбиться. Но внутри не плясали бабочки, а горел огонь. Такой же огонь, который сжигает Аббаккио заживо, когда Джорно смотрит ему в глаза. Это не что-то романтическое, но и не что-то животное. Это индивидуальное, личное чувство самого Леоне, неспособного, как было сказано раньше, полюбить кого-то всем сердцем и носить ему кофе в постель. Эти эмоции, влечение и жар можно оправдать патологическим нежеланием оставаться одному, мазохизмом или жизненным опытом Аббаккио. Но чувства были настоящими, резкими и грубыми, подходящими ему, как никому другому; пытаться изобразить что-то еще, любящего мужа и парня, Аббаккио бы не стал. Зачем? Он честен в своих желаниях. И сейчас он желает Бруно. Тем временем, татуировка была наполовину готова. Бруно вздохнул, вытирая пот со лба. Не от раздражения — от усталости. Прошло уже больше двух часов, а работа была сделана только наполовину. — Хочешь, выйдем перекурим по-быстрому? — предложил Аббаккио. — О, с радостью, — весело откликнулся мастер. — Сейчас, прикреплю тебе пеленку… Леоне прихватил с собой оба стаканчика с остывшим кофе, пока Бруно вёл его извилистыми коридорами к выходу для персонала. Протянул один, татуировщик благодарно улыбнулся. — Обожаю, когда делают подарки на работе, — мягко говорит он. На свежем воздухе, без фартука, видно, какой он худой и вылепленный из резких очертаний: слишком острые плечи, слишком тонкие ноги и пальцы, напоминающие паучьи лапки. В воротник простой футболки можно было разглядеть его душу и чёрную татуировку, как бы обнимающую его за грудь — простой чёрный узор без выпендрежа. Под ключицами набито тонким шрифтом одно простое слово. Прищурившись, Леоне понимает, что слово это — «любовь» на каком-то славянском языке. Он всегда замечал за собой фетиш на татуировки, но сейчас ему кажется, что Бруно лично перекрыл ему дыхание. На бейджике с названием студии значится фамилия — Буччеллати. Красивая. Бруно достаёт пачку тонких ванильных сигарет. С горькой иронией Аббаккио понимает, что Джорно курит такие же. — Вот черт, — ругается Буччеллати. — Забыл зажигалку. — Погоди. Леоне закуривает, а потом задерживает дыхание и следующие действия происходят словно во сне: он притягивает Бруно к себе за талию, и соприкасает их сигареты кончиками. Буччеллати смотрит на него широко раскрытыми от удивления глазами, но все равно затягивается. Его тоненький Чапмен вспыхивает, и в воздухе сильно пахнет сладостью. Обычно этот запах ужасно выводит Леоне, он готов придушить Джорно за его вонючие сигареты, но сейчас, глядя на тонкую палочку в смуглых пальцах, он понимает, что ему нравится этот аромат. Видимо, люди меняются. — Спасибо, — спокойно говорит Бруно таким тоном, как будто сейчас сообщит Аббаккио ужасную новость, вроде «у меня есть девушка». Но он молчит, только курит и выдыхает дым в серое июльское небо. Леоне нравится, как он курит. Затягивается не глубоко, а сосредотачивается на выдохе, следя за тем, чтобы дым красиво выходил из темных губ. На фильтре сигарет Аббаккио остаётся фиолетовая помада, и затягивается он сам всегда так, что в легких свербит, а выдыхает через нос. Их совместная страсть к курению Леоне очень нравится. — Не хочешь сходить выпить кофе после сеанса? — неожиданно сам для себя выпаливает Аббаккио. «А давно я такой романтичный-то, епты», — проносится в голове. Бруно победно салютует ему стаканчиком: — Так мы вроде сейчас пьём. Леоне очень хочется сказать что-то язвительное, но, по непонятной причине, он сдерживается. — Ну, тогда не кофе, а что-то покрепче. Я угощаю. Буччеллати улыбается, и из-за облаков выходит солнце, освещая заплеванный дворик среди невысоких серых домов. — Хорошо. Аббаккио сам не верит, что сейчас не получил отказа. Кажется, с присутствием Джорно, он совсем позабыл о простой радости свиданий с другими людьми. Даже немного мстительно он вспоминает, как при расставании Джорно сказал: «А мы будем в свободных отношениях. Это значит, мути с кем хочешь, а ебать тебя все равно буду я», и схлопотал за это пизды от Леоне. Синяк на скуле сходил неделю. — Твой… — быстрый кивок в сторону шеи. —…бывший точно не будет против? Аббаккио улыбается, и его улыбка словно нож, которым провели по стеклу: — У нас свободные отношения. *** Джорно и Леоне познакомились на дне рождения у Мисты. Обычно подобные знакомства заводятся под градусом — так оно и было в тот раз. Леоне был человеком, уже точно знающим, чего хочет от отношений, от потенциального партнера, открывшим свою ориентацию и очертившим примерные границы приятных и неприятных вещей. Джорно же был слишком юн, горяч, напорист, и его взгляд упал на Аббаккио так, как замечает школьник группу эмо-рока или девочку-косплеершу. Леоне в тот день был в закрытом чёрном платье (плаще? кардигане?), зашнурованном на груди и с одним из тех макияжей, которые он делает то ли ради того, чтобы привлекать взгляды, то ли ради того, чтоб отталкивать их от себя. Джорно внимательно смотрел, как он пьёт, как грязно шутит что-то с Мистой, как мягко улыбается краем рта Триш. Вскоре Леоне заметил чужой настойчивый взгляд и вопросительно приподнял брови: мол, чего надо? У Аббаккио не было вкуса во внешности человека. Ему нравились парни — этого было достаточно. Доминирующие над ним, желательно. Спокойные, разумные, рациональные — но способные на все, что нужно самому Леоне. В те дни его интересовало только это. А Джорно, ко всему прочему, был очень хорош собой, стильно одет, с нечитаемым выражением лица и изысканными манерами, и Леоне подумал: «Почему бы и нет». Он никогда не планировал открываться этому парню больше, чем кому-либо ещё. Жизнь и душа Аббаккио — потёмки. Он слишком много всего пережил до двадцати трёх, успел и руки замарать, и пороху понюхать, и разочаровать родителей, и разочароваться сам в себе. В силу его особенных потребностей, найти партнера было смерти подобно. Так что Джорно, с его любовью к самообразованию и болезненной привязанностью к вечно унижающему его Леоне, пригодился. Сначала было неловко. Джорно хотел Аббаккио, а тот все ходил вокруг да около, не приходил на встречи, посылал нахуй, не отвечал на сообщения. В одно из их редких свиданий Джованна попросту прижал его к стенке и спросил, что не так. Леоне вздохнул. Много чего. *** — Запоминай, стоп-слово — это когда я говорю, и ты прекращаешь. — Понял. — Нихуя ты не понял, щенок, я могу умолять, ругаться, грозиться вырезать всю твою семью, и ты можешь делать с этой информацией все, что пожелаешь, но как только я скажу «блюз» — это красный свет. Это мое «нет». Теперь понятно? — Понятно. — Иисусе, блядь. Иди сюда. В этот раз командовать пришлось Аббаккио. Они в новой (на тот момент) квартире Джорно, где он живет один и пытается оборвать все связи с семьей перед поступлением. Леоне притягивает его к себе за плечи (они оба полураздеты) и утягивает в один из своих грубых, жестоких поцелуев. Джорно действительно быстро учится, не лезет больше языком, не пытается быть мягче. Если Леоне хочется так — так оно будет. — Тебе может быть со мной очень сложно. — Мне плевать. Кровь бурлит, оттого, что он так близко. Джорно проводит руками по его плечам, пока они целуются, касается шеи, волос. Аббаккио подаётся к руке — и Джованна хватает его за волосы. Тихий стон сквозь зубы. Немного опьяневший взгляд. И ещё целое море поцелуев. — Кусай. — Черт. — Давай, мать твою. Я не сломаюсь. *** — Сильнее. — Я так тебя точно придушу до смерти. — Если я сказал — сильнее, значит, блядь, сильнее, или ты оглох? Хочешь ебать своих субтильных барышень-студенточек — вали. *** — Да дай я обработаю, хули ты вертишься, блять. — Я старше тебя в два раза, я взрослый мужик, я сам могу… — Ах, сам? — Джорно бесится. — Я посмотрю как ты будешь, нахуй, сам себе эту хуйню на спину намазывать. — Да как-то справлялся без тебя, — шипит Леоне. — Я ненавижу, когда ты так смотришь. — Ну как ещё?! — Как будто я слабее. Я сам просил меня порезать — это мое желание, ты его выполнил, молодец, сегодня было даже неплохо, а теперь съеби по-братски. — Сука. Джованна бросает пузырёк с обеззараживающей мазью в раковину и уходит из ванной. Леоне удовлетворенно хмыкает и виртуозно намазывает сам себе спину. В зеркале отражается бледное, покрытое синяками бедро и татуировка на нем — искусно набитая ветвь сакуры. *** — Я ненавижу, когда мне отсасывают. Отъебись по-хорошему. Блюз. — Слышу тебя. *** — Я могу поцеловать тебя сюда? — пальцы Джованны касаются обнаженной груди Леоне. Это их четвёртый или пятый раз: они не трахаются как кролики, нет, видятся довольно редко, в основном потому, что Аббаккио лень добираться до своего парня с окраины. — Ты можешь делать со мной, че захочешь, придурок. Руки в наручниках. Прикован к спинке кровати, весь растянулся под ним. Бледная, вся в синяках и царапинах, кожа натянута от напряжения, мышцы ноют, на шее — ошейник. Видны все татуировки — от неразборчивых рисунков и иероглифов, до крупных браслетов на руках и бедрах. Джорно давит коленом на чужие ноги, заставляет их раздвинуться. — Отлично, — и кусает. Аббаккио поворачивает голову набок и мучительно краснеет. Его серые-седые волосы падают на лицо и из-под них видна чёрная помада. Изгиб губ показывает, как ему горячо, больно и хорошо одновременно. Пока ещё не стонет. Пока. Иногда Джорно хочется, чтоб Леоне попросил быть понежней. Или остановиться. Но Леоне никогда не просит. *** — Перевернись на живот. — Ты меня бесишь. — Давай же. Аббаккио с крайне постной миной все-таки поворачивается. И даже не думает принять какую-то позу — просто лежит и не шевелится. — Приподнимись. Четкая команда, и следом — рука в латексной перчатке, приподнимающая его под живот, как кота. Джорно накрывает его собой сверху, будто бесконечное покрывало, а сам осторожно вставляет игрушку. Все приготовления уже произведены — впереди только результат. Леоне бессильно опускает голову на локти, сложенные, словно он сидит за партой, а не в коленно-локтевой. Не то, чтобы в него проникло что-то большое, или он был неподготовлен. Просто те факты, что это делает Джорно, что у самого Леоне скованы ноги и что он ему подчиняется, возбуждают похлеще самого процесса. — Так не пойдёт. Жесткий, властный, холодный голос. Ему это нравится. — Я же сказал, поднимись. Слушается. Встаёт ровно, прогибается в спине. Джованна удовлетворенно смотрит на пробку: — Чудный вид. — Завали ебальник. — Интересно, сколько ты сможешь проходить с ней внутри? Аббаккио даже оборачивается: — Ровно столько, сколько потребуется, чтобы встать и хорошенько тебя отхуярить. — Да? — медовым голосом переспрашивает Джорно. — А я думал, я тут главный. Леоне даже нечего, нахуй, на это ответить. Тем временем его мучитель берет одно из худших оружий в их арсенале — это небольшой вибратор, в форме чего-то вроде розового члена. Он садится так, чтобы Аббаккио лежал у него на коленях, разумеется, задницей кверху, разводит чужие колени и прижимает вибратором спереди. Прямо к головке. Потому что знает, где. И никогда не ошибается. С уст Леоне срывается штук сорок различных ругательств. — Так тебе нравится, когда и спереди, и сзади? Потом Леоне уже только стонет. А Джорно мучает его, мягко, раз за разом доводя до ручки и не позволяя кончить, а в самом конце всего-навсего царапает по спине ногтями — и Аббаккио все. Растворяется, как масло в воде, в этом ощущении. Вытягивается, как струна, и снова сжимается. — Никогда бы не подумал, что ты способен на подобное, — скажет он чуть позже, когда они будут курить на кухне. — Сочту за комплимент. У меня хороший учитель. Джорно смотрит на красную полосу от ошейника вокруг чужой шеи и тонкий чёрный халат на плечах. — Не хочешь переехать ко мне?.. *** В один из темных осенних вечеров Джорно сидит на кухне и пишет отвратительно-длинное эссе в универ. Он терпеть не может заниматься бессмысленной, долгой бумажной работой. Когда тебе восемнадцать, и ты из школьных пьянок-гулянок попадаешь в скучную круговерть сферы высшего образования — это всегда неприятно. Но Джованне все равно нечем заняться — Леоне не дома. Когда Леоне работает, к нему лучше не лезть. Он терпеть не может, когда за него переживают, лишних советов, похвал и так далее не выносит. Джорно нравится с ним жить — они никогда не делают ничего, что было бы им обоим в тяжесть. К тому же, если в доме завёлся один Аббаккио, то (помимо секретной несекретной коробки под кроватью) в шкафах всегда будет, что выпить. Джорно даже улыбается про себя, когда отпивает кофе с коньяком. На вкус — как губы Леоне. Хлопает входная дверь. Слышны тяжелые шаги. Но почему-то нет ни ругани, ни грохота от падения сумки, ни даже покачивания вешалки, которую Аббаккио постоянно задевает. На улице начинает накрапывать дождь. — Леоне? Это ты? — тупо кричит в темноту коридора Джорно, не отвлекаясь от эссе. Слышно, как в комнате Аббаккио кто-то с размаху плюхается на кровать. Ответа нет. Джованна испытывает странное, липкое чувство тревоги. — Леоне? Он идёт по темному коридору в комнату любовника, светит себе телефоном: — Я приготовил пасту. Получилось даже вполне сносно, без всякой химозной хуйни, будешь немно-о-о… Что за… Аббаккио сидит на кровати и смотрит прямо перед собой. Его глаза пустые, словно кукольные. Из носа не то хлещет, не то уже прекратила хлестать кровь. Волосы сбиты, лицо в кровавых отметинах. Чёрные тени текут, минуя разбитые губы и скапливаясь на подбородке. Кулаки разбиты и он бездумно, словно находясь где-то не здесь, перебирает их пальцами. — Блядь, да какого с тобой произошло… — Джорно кажется, что он кричит, но на самом деле это шёпот, он в ужасе. Ему становится дурно от одного взгляда на Аббаккио. А тот просто смотрит перед собой и не шевелится. Вообще. — Вот же блять-блять-блять, — Джованна усилием воли заставляет себя подойти к нему, опускается на колени, берет изувеченное лицо в руки: — Что случилось?! Мать твою, ты меня вообще слышишь, Леоне?.. Леоне молчит. Он не видит Джорно, в его глазах только отражается его образ. Джорно замечает, что вся его одежда промокла насквозь и пропитана чём-то вязким… Кровь?! — Черт, ты ранен? Где… Где болит? — он лопочет, как мать, чей ребёнок впервые разбил колени. Но только Аббаккио не ребёнок. И он его все равно не услышит. Джорно не знает, что делать. Все его спокойствие и рациональность на минуты улетучиваются. Скорая? Скорая доложит ментам, а черт знает, во что вляпался Леоне… Подрался? Избили? И что делать? Внезапно приходит какое-то спокойствие и желание, такое же, как во время их сессий. Желание помочь. — Поднимайся, — командует Джованна, закидывает когтистую руку себе на плечо. Он заметно ниже Леоне, и сам дотащить его до ванной не сможет. На команду Аббаккио и впрямь реагирует — чуть поворачивает голову. — Вставай. Живо. «Господи, надеюсь, у него не сломаны ноги…» Грузно, словно на плечах у него повисли гири в миллион килограмм, Леоне поднимается с кровати и тут же валится набок. Джорно с усилием его подхватывает и хрипит от тяжести. — Шагай… Ещё немного… Ну же… Он тащит Аббаккио (не думай тело, не думай тело, не думай тело) до ванной, усаживает на крышку унитаза, чтобы сидел ровно и уносится за аптечкой и полотенцами. Затем включает кран в раковине, хлещет вода, Джорно бездумно сует под неё руку и аж орет от того, какая она горячая. Матерится, как последний сапожник на Земле. На его крики Леоне вдруг поворачивает голову. — Они… — очень сипло, не своим голосом, харкает он. Джованна замирает. Журчит вода, с одежды Аббаккио капает, растекаясь по белому кафелю розовыми каплями. Леоне все ещё смотрит на Джорно, его взгляд где-то не здесь. — Они кричали, и… Свистели. Джованна замирает. В этот момент Леоне поднимает свою руку и долго на неё смотрит. — Они говорили… — голос сиплый, возможно, попали по трахее. — Они кричали мне, словно я, блять, беспомощен. Желтый свет лампочки в ванной не к месту мигает и на секунду воцаряется темнота. Когда свет, наконец, вновь включается, Леоне уже смотрит Джорно в самые глаза. Выцепляет взглядом зрачки и словно хочет их сожрать. — Я… не смог. Просто идти. — Ты убил кого-то?.. — почему-то шёпотом спрашивает Джованна. Просто, если да — им обоим пиздец. Леоне пиздец. Всему пиздец. Тот пожимает плечами: — Возможно. Джорно хочет спросить, узнать больше, разговорить: кто эти люди, сколько их было, пыряли ли его ножом. Потом понимает, что Аббакио хрипит не из-за ударов по горлу, а из-за того, что связки сорваны. Ужасающее понимание приходит секундой позже. — Они сделали что-то с тобой?! Забывшись, он хватает Леоне за плечи и трясёт, в попытке выгрызть из него былые эмоции, хоть какую-то толику понимания из этой окровавленной куклы, сидящей напротив с потухшими глазами. — Не успели. Я же… говорил…. — голос утихает, пластинка, шипя, заканчивается. — Не смей… жалеть… меня. И Аббаккио роняет голову на грудь. Он не то вырубился, не то просто нет сил. Джорно кажется, что его ударили молотом в грудь и вышибли весь воздух. Он быстро, словно на автомате, поднимает лицо Леоне за подбородок и принимается протирать его порезы и впадины полотенцем. Отмывает нос, глаза. В один глаз натекло крови с разбитой брови и склера покраснела. Зубы, вроде, целы. Нос, скорее всего, сломан. Разбита скула. Он режет ножницами с кухни чёрную шелковую рубашку Леоне, обнажая посиневший торс. Там все не так плохо, как на лице, — от этого осознания хочется истерически хихикать, хотя бы рёбра не сломаны. Джорно берет другое полотенце и осторожно протирает его, боясь наткнуться на колотую рану или что похуже. Осторожно проходится по белёсым старым шрамам на груди, по животу, рёбрам. Он знает в этом теле каждый изгиб и родинку, он выцеловывал в этом теле каждый сантиметр. И он готов сделать для него практически что угодно. Руки, по первому осмотру, вроде не сломаны. Джованна пишет смс с телефона Леоне его другу Фуго, просит приехать и привезти какого-нибудь врача — он знает, Аббаккио связан со всякими спорными и незаконными вещами, и надеется, что хотя бы подпольный врач у них есть. А пока, все, что он мог сделать — это обмыть его хорошенько (джинсы застегнуты на ремень и не порваны в области паха: от этого становится немного спокойнее) и заняться руками. Потому что костяшки кулаков Леоне сбиты в мясо. Джорно буквально видит белеющие кости, и ему становится дурно. Но он все равно осторожными, нежными движениями промывает их. Аббаккио молчит. Остекленевший взгляд упёрся в потолок. …Проблемы с гневом начались ещё с той поры, как он был маленьким. Тот самый злой ребёнок, про которого слишком часто говорят, каким хорошим он был бы, если б не кричал, не бегал, а сел и сидел спокойно. Его родители… Пожалуй, были неплохими людьми, но в корне, им было похуй на Леоне. Отец всегда хотел обычного сына. И ненавидел мать Леоне за его рождение. Аббаккио привык решать все кулаками. Он рос не в самом благополучном районе или городе, не имел богатой семьи или кучу друзей, но у него была гордость. Искусственная, прямая гордость и острый ядовитый язык. Его ненавидели. Его боялись. Он не выносил причитаний матери, осуждающих взглядов отца. Он не выносил своё разбитое тело, лицо, глаза, руки или ноги. Каждый раз, глядя на мальчишек, играющих во дворе, он чувствовал не то зависть, не то злость. Он мог бы играть с ними — но дети боялись маленького монстра с разодранными коленями, в которых можно было разглядеть коленные чашечки. Дети боялись, когда он протыкал себе язык иголочкой — разве это веселая игра, когда больно?.. Дети боялись, когда сломанная рука безвольно качалась под тонкой кожей Леоне Аббаккио. Взрослые боялись еще больше. Какое живое существо почти не чувствует боли? Собой в полной мере он стал в детской психиатрической лечебнице, когда ему было тринадцать. С головой Леоне, наверное, всегда было что-то не так. Он смотрит на свои руки, и его бесят длинные пальцы и сбитые костяшки. Его бесит одежда, которую ему выбирал отец. Его бесят эти дети, плачущие, смеющиеся, умеющие чувствовать, у которых есть что-то, чего нет у него. В чем он отличается? В чем он, черт побери, другой? Интересно, а под кожей он тоже ничего не чувствует? Будет больно, если просто… Посмотреть? Он станет, как все вокруг, если научится плакать? В тринадцать лет Леоне Аббаккио взглянул на свои вены. Они были красные и похожие на ниточки. Больно не было. Перед тем, как вырубиться, он почувствовал ужасное разочарование. Родители восприняли все всерьёз только после этого случая. Мать так и не смогла без слез смотреть на забинтованные запястья своего ребёнка. Но она хотя бы услышала. А дальше его жизнь повернулась совсем по-другому. Но, по сути, ничего не изменилось. Никто не мог быть злым, жестоким, капризным и ядовитым, как Леоне Аббаккио. Для него драки были повседневностью — в отличии от Джорно, видимо. Сейчас он чувствует, что Джорно смывает кровь с его разбитых костяшек. Он словно смотрит на себя и его со стороны, с потолка маленькой грязной ванной. Он знает что это — дереализация, самая последняя стадия его агрессивных срывов. Это уже не просто «проблемка с гневом». Это, блять, дурка. Джованна осторожно переворачивает его руку ладонью кверху и проводит по ней пальцами. Со странной, непривычной нежностью гладит вены, кожу, длинный, широкий, по-старому белый шрам, тянущийся от запястья до локтя. Он улыбается сам себе. Леоне словно чувствует эту улыбку на своём лице. — Ты такой безумный придурок, — шепчет Джорно. — Не знаю, что бы я без тебя делал. — Жил бы… нормальной жизнью, — хрипит Леоне, приходя в себя. — Бля… — Джорно закрывает глаза руками и истерически хихикает. — Господи, как же ты меня напугал, идиот, сука, как… — Да ладно, че ты… — Леоне даже пытается приподняться, но Джованна повелительно давит ему на плечи и он вновь садится: — Да понял я, отъебись. — Врач уже едет, — серьезно говорит Джованна. — Можно я обниму тебя? Аббаккио думает долю секунды: — Нет. Не обнимай меня. Обхвати меня руками поперёк корпуса, сожми так сильно, чтоб рёбра затрещали и кости позвоночника звякнули, чтоб воздуха не хватало и было почти больно. До темноты и звёздочек в глазах, до сжатого в комочек желудка. До пламени, которым я горю и которое ты сбиваешь своим телом, принимая огонь на себя. Возьми мои плечи в горстку, не бойся, я крепкий, я выдержу, не рассыплюсь пеплом, по крайней мере, не сейчас. Положи подбородок и скрипни зубами, рви одежду пальцами, обними меня так крепко, чтобы я почувствовал себя живым. Сражайся со мной и победи. — Да нахуй я спросил, — фыркает Джованна и все равно притягивает его к себе за шею. Они соприкасаются лбами. Леоне дышит со свистом, и это единственный звук, на который способно его избитое тело. — Только не целуй меня… Много… крови во рту. — Надеюсь, твоей. *** Джорно приходит домой затемно, со свидания. Вешает куртку, задевает плечом вешалку. Идёт на кухню, заварить себе кофе и, может, сделать лапшу. Леоне приходит чуть позже и с порога заявляет: — Я был на свидании с этим красавчиком из приложения. И у меня новая татуировка. Джорно поднимает на него взгляд, ухмыляется и почему-то вспоминает, как Аббаккио избил каких-то пьяных уебков, свистевших ему вслед. Это было буквально год назад. И столько всего изменилось. — Покажи татуху. А с секси-челом вы уже спали? — Ты можешь хоть на одну секунду завалить ебало, или нет?