Высокий болевой порог

You know I wore this dress for you These killer heels for you See the dark it moves With every breath of the breeze

— Да вы, сука, издеваетесь надо мной?! Леоне резко поднимается и вылетает из туалетной кабинки. Он умудряется хлопнуть дверцей так, что она отлетает и жалобно скрипит. Другие парни в мужском туалете вопросительно смотрят на Бруно, который остался в кабинке один. На его лице не высвечиваются разочарованные эмоции, когда он моет руки и спокойно, с достоинством, покидает поле брани. Он все ещё в шоке, но показать этого не может. В баре, полном народу, где играет громкая музыка и слышен пьяный смех, шумно и весело. Это вечер субботы, середина сентября, народу полно — но среди них нет Аббаккио. Он свалил на первой космической после крайне неловкого и тупого разговора, который состоялся между ними только что. Бруно садится к стойке, жестом заказывает себе шот водки со льдом, выпивает одним отточенным, элегантным движением и открывает мессенджер в телефоне. [мэри поппинс]: ты блять не поверишь как сильно я проебался [kiss kiss fall in love]: поверю [kiss kiss fall in love]: учитывая то что сейчас ебанные 12 ночи [мэри поппинс]: ты спала??? извини пожалуйста 🙏🏻 [kiss kiss fall in love]: дебил совсем? я ебалась [мэри поппинс]: а. [мэри поппинс]: я почти тоже. [kiss kiss fall in love]: ЧЕГО БЛЯТЬ Телефон тут же завибрировал входящим звонком. Бруно очень тяжело вздохнул и вышел из бара на улицу — это был узенький бульвар, весь забитый типичными европейскими уличными кафе, которые, несмотря на дождь и сентябрь, не убирали столики внутрь, и магазинчиками с очередями. Встав около курилки, Буччелатти пошарил по карманам, и, не найдя сигарет, разочарованно запрокинул голову. По козырьку бил дождик — скорее, просто накрапывал. Какой-то бухой парень средней степени привлекательности протянул ему пачку, и, принимая звонок, Бруно благодарно улыбнулся. Наклоняясь к пляшущему огоньку зажигалки, он уже слышал резкий, грубоватый голос лучшей подруги: — Неужели спустя годы, месяцы и дни, наша дева Мария наконец пустила в своё священное лоно простой человеческий секс? — Нет, Эрмес, — Бруно глубоко затягивается, держа сигарету кончиками пальцев, как косяк. — Я же написал — почти. — Ну, тогда ты лох ебанный. — И не поспоришь… — Расскажешь, че случилось-то? А то меня ждут. — Я… Правда не знаю с чего начать. Судя по звуку на той стороне провода, Эрмес поднимается со скрипнувшей кровати и вздыхает: — Начни с начала. *** Мысли Бруно всегда были загадкой для него самого. Не то, чтобы там был беспорядок, напротив — с годами родилась привычка держать в голове идеальную организацию всего: от завтрака и галстука до ужина и вечернего душа. Скорей, он сам слишком полагался на обыденность, свою собственную рутину, умение все контролировать — настолько полагался, что, когда появлялись люди вроде Аббаккио или Джорно, весь органайзер сбивался, библиотека горела в огне, а распорядок дня напоминал хаос. Это было непривычно, глупо и по-детски. Но обо всем по порядку. Родители Бруно были чистокровными итальянцами. Он родился в небольшом приморском городке, и все его детство смешалось в кашу между белыми домиками и синим, бесконечно-гудящим морем. С отцом они часто рыбачили — не для дохода, а скорее для удовольствия. Прозрачная вода была покойной, тихой и гудящей, она занимала все возможное место, и поэтому в море не было проблем. Там всегда все было одинаково и четко — в любой день недели. А когда они сходили на берег, все менялось, предсказать последовательность событий невозможно, и это немного бесило. Ещё до того, как Бруно пошёл в начальную школу, от них с отцом ушла мать. Она всегда была очень сильной, громкой и властной, в ее остром голосе не было ноток нежности, а руки не трепали по щекам или волосам. Она носила брючные костюмы ярких цветов и укладывала прямое каре утюжком. Бруно помнит, как от неё пахло — тяжелым одеколоном и бензином. Отец, когда пил (редко), говорил, что она слишком хороша для такого простого рабочего, как он. Но отец всегда был рядом с Бруно, и когда мать поставила условие — выбирай, кто, мальчик подумал: «Папа без меня умрет», и остался с ним. Годы спустя, он размышлял, что вызвало такую депрессивную мысль, и не мог найти ответа. Природная доброта, эмпатия и умение находить общий язык с людьми были не приобретёнными качествами, а чем-то, с чем Бруно был рождён. Связано ли это с вечным разладом в семье или простым желанием всем нравиться — непонятно. После ухода матери, они с отцом отправились в путешествие по Италии. Поначалу это было весело, но затем стало ясно, что конца этому путешествию не будет. Они ненадолго останавливались почти в каждом крупном городе, а затем вообще уехали в Европу. Бруно был тем самым ребёнком, который постоянно меняет школы и исчезает в большом белом вэне, а живет на съемных квартирах-комнатах. Отец работал — скорее, подрабатывал, в каждом новом городе на новом месте, и Буччеллати тоже очень рано вышел на работу. Из-за кучи школ, работ и новых мест, у него было очень много увлечений. Шитьё, готовка, глина, стрельба из пневматики, выращивание растений, вязание, игра на укулеле, чтение… Он начинал столько разных увлекательных вещей, но никогда не доводил их до идеала, до конца. Благо, у него были руки, растущие из правильного места, так что подросткового разочарования в себе он не застал. Единственное хобби, которое оставалось при нем навсегда — это рисование. В рисовании он как раз не был собой доволен, но это было наиболее доступное развлечение долгими бессонными ночами, пока отец за рулём смотрит воспалёнными глазами на бесконечную междугороднюю трассу, а Бруно внимательно следит за ним — не даёт уснуть, и периодически набрасывает что-то в блокноте. Но он никогда не знал, чем бы хотел заниматься по жизни. Или кем хотел бы стать. В каждой стране, где останавливался вэн, был свой идеал работника, лучшей должности, занятия по жизни. Восточная, западная и все остальные части Европы, все эти одинаковые-разные языки, дома, люди, знакомства — все мешалось в голове, ведь дольше года на одном месте их маленькая семья никогда не останавливалась. Бруно как-то привык теряться в структурах, в самом свойстве воздуха, быть никем. Быть отражением того, что привыкли видеть в тебе люди казалось счастьем. У него была рутина — спокойная, чёткая жизнь, где он сам ставил себе галочки-отметки, доходя до очередного уровня, как в компьютерной игре. Отец видел в нем отзывчивого, тихого сына. Мать, с которой они переписывались и виделись, дай боже, раз в полгода — свою точную копию, но более уравновешенную. Друзья, появляющиеся в каждой школе — душу компании и прирождённого теневого лидера, не боящегося направить тех, кто обращается к нему за советом. Учителя видели полиглота с высокими оценками, девушки — итальянца, награждённого неземной, но в то же время довольно стандартной итальянской красотой. Различные соседи — помощника, ведь Буччеллати всегда рядом. Всегда поможет. А что видел в себе сам Бруно… Он толком и не знал. Он глядел на себя в зеркало и все чаще замечал свою мать. Он не ненавидел ее, просто не понимал, за что любить. Чувства привязанности, влечения и дружбы были ему знакомы, но чувство любви?.. Это было чем-то неизведанным, странным, чему нельзя просто научиться. Любовь либо дают с самого детства, либо человек вынужден сам познавать и давать ее. Бруно любил делить все на категории. И он думал: «Что ж. Тогда я дам любовь. Это не так уж и сложно». Так оно и было. Когда ему было восемнадцать, он окончил школу в западной Европе. Мать тут же позвонила, приехала и насела с выбором университета. Она хотела, чтобы сын учился в престижном вузе, желательно, в Германии, а после пошёл на второе высшее и стал врачом-академиком (то, чего не вышло у неё, успешной бизнес-вумен). Отец никогда не наседал на сына, но однажды он встал перед ним, посмотрел в глаза и спросил: «Бруно, а кем ты хотел бы стать?..» Не «хочешь ли ты учиться», не «что у тебя лучше всего получается», а наиболее размытая формулировка, которую используют родители, живущие со своим чадом четверть века, но ничегошеньки о нем не знающие. Бруно лишь ободряюще улыбнулся ему. Если мама так хочет, он это сделает. Он укладывал волосы, как она. Пользовался тем же одеколоном. Любил брючные костюмы. Курил те же сигареты. Что-то в нем не сходилось, словно в механизме пропустили винтик; материной грубости, умения переть напролом и отсутствия сочувствия в нем не было. Бруно хотел бы быть ей. Знать, чего он хочет, зачем живет. Ему нужен был повод существовать, и он действительно поступил в престижный германский универ. Правда, не на медика — на экономический. Обучение оплатила мать — у отца попросту не было таких денег. И вот где-то с того момента все пошло по пизде. Сначала — общежитие, отсутствие личного пространства. Вечный шум: потому что его подселили к музыкальному потоку (видимо, увидели парня с каре и прагматично решили все за него), пьянки, травка, отсутствие сна или желания есть. Частые звонки от отца, ужасная нагрузка от занятий, учеба, учеба, учеба, с редкими перерывами на мягкие губы девушки-испанки, с которой на тот момент встречался Бруно. Он вновь выстроил свою рутину, благо, это поощрялось германским менталитетом, забил расписание до такой степени, что порой не было времени даже внепланово сходить погулять. С каким-то мазохистским энтузиазмом он чувствовал, как растворяется в жизни. Как ещё чуть-чуть — и от Бруно Буччеллати, урожденного итальянца, девятнадцать лет, — ничего не останется. Он носил белые брючные костюмы, выпрямлял природно-вьющиеся волосы утюжком, закрывал сессии на отлично, говорил по-германски с очаровательным акцентом, улыбался одногруппникам и всегда был готов помочь. Но спроси кого: что нравится Бруно, что он любит — и никто не ответит. На день рождения таким, как он, дарят деньги в бумажных конвертах. Деньги на оплату общаги, господь упаси потратить на ненужное барахло. Это же, всё-таки, сам Бруно. …однажды, он вернулся домой, в общагу, слишком поздно даже для него — писал какой-то проект. Он не умел делать что-то на отъебись, чересчур ударялся в детали и дотягивал до идеала — застарелый синдром отличника. Его сосед, типичный блондинистый представитель своей нации с невыговариваемой фамилией, лежал на кровати и курил косяк. Бруно тут же обнаружил, что одну руку он держит на весу — и что на неё наклеена пленка. — Добрый вечер, Штрохайм, — привычно-вымученно улыбнулся Буччеллати. Тот лишь кивнул. — Что у тебя с рукой? Поранил где? — А? — не сразу понял тот. — Ах, это. Да татуха новая, зудит, зараза, а мне с этой пленкой ещё три дня ходить. — Поздравляю, — сдержанно сказал Бруно и положил портфель на общий стол. Его половина — идеально убрана и организована, словно с корейских видео на ютуб, половина Рудольфа — первобытный хаос. Сосед лениво повернулся к нему корпусом. — Хочешь глянуть поближе, пока там все не растеклось? Сначала Бруно думал отказаться, но потом детский интерес повлёк его ближе. Он нравился людям — нравится и не самому общительному Рудольфу. Что-то было в его внешности, повадках, общении, что открывало ему все двери. Это был простой рисунок — резкие четкие линии, которые часто набивают себе белые гетеро-парни. Напоминало татуировку Рэйви из аниме про гангстеров. В общем и целом — ничего особенного. Но что-то… У Бруно загорелись глаза. Усталость, тяжесть от учебы и пары бессонных ночей, вкус дешевого энергетика во рту: все это ушло, словно он снова взял в руки этюдник. Словно перед ним — знакомое Адриатическое море, а позади — ничего нет. — Черт, — прошептал он себе под нос. Затем, громче: — И что, это навсегда? Тот хохотнул: — Ну ты и выдал, друг! Конечно, навсегда, это ж краска под кожей. — Я не разбираюсь, — Бруно встал, не в состоянии отвести глаз. — Очень красивая. — Ха! Разумеется! Германские татуировки — лучшие в мире… — и, на порыве энтузиазма, Штрохайм выпалил: — Хочешь, скину профиль мастерицы в инсте? Она тупо лучшая, я даже ниче не почувствовал. — Я… — Скидываю! Сам факт наличия татуировки, как и любого изменения в человеческом теле, удивлял. Казалось, что это бунт против природы, самовольный акт высшего подчинения своего тела себе. Придание индивидуальности, громкое: «Теперь это тело мое». В модифицированном организме, на взгляд Бруно, было нечто невероятно привлекательное, словно такой человек способен в максимальной степени стать собой. Это уже не каре и повадки матери, не мягкий голос отца или дедов алкоголизм. Это нечто — только твоё. И будет с тобой навсегда. Рудольф и впрямь скинул аккаунт. Он был весь оформлен в кислотных тонах, много цвета, вспышек и брызг. Название — что-то вроде Kiss, но Бруно не был бы так уверен. Татуировки, которые била эта девушка, были абсолютно разными: граффити, скульптурные головы, простые надписи, узоры, животные, — но они все были цветными и с ярким авторским стилем. Лайков под фотками было немеряно. Ведомый каким-то непонятным порывом, Бруно тыкнул на хайлайт с датами на запись. Весь месяц был занят, но один день на этой неделе обведён в кружок с пометкой «только мелкая работа». Он и сам не знал, почему записался к ней. Не знал, что будет бить, предоставил эскиз ее вкусу. Он никогда не планировал делать татуировку, особенно цветную, не понимал, как она будет смотреться на его коже, но первобытный азарт и непривычные эмоции перебили страх. Поэтому уже в воскресенье он стоял у дверей ее небольшого домика в пригороде Мюнхена. Дом был классический, ничего необычного, кроме чёрных занавесок и радужного флага на крыше. Бруно неловко стучит в дверь. — Кого ещё принесло?! — отвечают ему грубовато. — Я… Здравствуйте, я по записи! — Черт. Звиняй. Проходи. У говорившей был сильный американский акцент. Буччеллати заходит в полутемную прихожую. Неясная фигура поманила его рукой, дальше, вглубь дома. Импровизированная, но явно обжитая мастерская находилась в гостиной. Пол застелен ковром с невыносимым леопардовым принтом, в углу стоит то ли кальян, то ли бонг, по площади потолка висят китайские красные фонарики. Вокруг стен сгрудились куча стеклянных шкафов с разными наградами, кубками и грамотами, завешанными плакатами с рок-группами прямо поверх. Посередине стояло чёрное кресло, как у стоматолога. Рядом с ним мастерица остановилась и повернулась. Это была молодая темнокожая девушка, на вид лет двадцати трёх, с короткими дредами, закрепленными зелёными заколками. Она была одета в открытый топ, и все ее руки, грудь, живот покрывала вязь татуировок. Чёрных, цветных, маленьких и больших — этот хаос символов выглядел невероятно упорядоченно на ней. Бруно даже немного залип, но она резко щелкнула пальцами у него перед глазами: — Не пялься! Как звать? — Извини, я… Бруно. Ты же и есть знаменитая Гермес? — Эрмес, — поправила она. — «Г» не произносится, как у бренда. Что ж, ты очень ловко вклинился в расписание, Бруно. Что будешь бить? — Что-то из твоего последнего сета, — быстро сказал он. — Который с кучей ярких… деталей. Эрмес ухмыльнулась: — Первая твоя, что ли? — Так заметно? Она прыснула. — Давай так, — девушка открыла один из непрозрачных шкафчиков и достала оттуда альбом, не показывая его клиенту. — Я набью тебе что-то мелкое и красивое, но на свой вкус. Типа тату-сюрприз. Идёт? Буччеллати впал в ступор. Салатово-зеленые глаза Эрмес прожигали его насквозь. В принципе, он и шёл к ней без любого представления о том, чего хочет. Уж лучше так. — Только не неприличную надпись, пожалуйста, — он измученно улыбнулся. — И не свастику. — Ебанутый? — аккуратно выщипанные брови Эрмес взлетели до самой причёски. — Чувак, я мексиканка. Да и ты не типичный, блять, белый чел. — Я итальянец. — Тем более. Не парься, не ты первый, не ты последний, кто хочет что-то набить, но в душе не ебет, что. Садись давай. Ее грубоватые руки обработали кожу на предплечье, перевели рисунок. Бруно не знал деталей — он вообще ничего о татуировках не знал. Вид машинки поверг его в благоговейный ужас, а игла, которую Эрмес обмакнула в синюю краску, вызвала сомнения в том, переживет ли он вообще этот сеанс. Татуировщица подняла глаза: — Не смотри. Сюрприз же. — Блять, — позволяет себе Бруно и закрывает глаза. Девушка фыркает: у неё приятный низкий голос. — Это не больно. Игла касается кожи, вырисовывая форму крохотного цветочка с синими лепестками, максимум три сантиметра в длину. Их дружба началась с этого цветка. Они разговаривали пять часов, и потом Буччеллати стал приезжать в Мюнхен каждый выходные. Место в его расписании прочно и надолго заняла сердитая тату-мастерица по имени Эрмес Костелло. *** — Не знаешь, какая музыка тебе нравится?! — Да господи, хватит говорить это так, словно что-то плохое! — Это не просто, блять, плохое, Бруно, это преступление против человечества! Быстро давай мне свой номер. — Я… — БЫСТРО, Я СКАЗАЛА. *** —…я вот тебя слушаю, и понимаю, что ты вообще, сука, ничего о себе не знаешь. — Пожалуй, ты права. — Типа. Идти в универ из-за матери, учиться из-за отца, жить, чтобы не разочаровать их обоих. А чего тебе самому-то хочется, чудо? Ради чего ты живешь? — Я… не знаю. — Пошли выпьем, что ли. Ебучий случай. *** — Эрмес, я должен кое-что тебе сказать. — Валяй. Но учти, я лесбиянка. —…я хотел попросить у тебя машину на выходные. — Слава всевышнему, я-то уж обосралась, что ты полезешь признаваться. — У меня, типа, девушка есть. Костелло, лежащая на диване с головой на коленях Бруно, подскакивает: — Внатуре? — А что тебя удивляет? — Ну… Ты не выглядишь как… как натурал. — Но я он и есть, — со смешком Бруно делает глоток вина из высокого фужера — единственная роскошь в доме Эрмес. — Пиздишь. — Отвечаю. А судить по внешности — лукизм, вообще-то. Минутная пауза. — Ты вообще слышал о… бисексуальности, может? Ты буквально пятнадцать минут распинался о том, какие у вашего лектора глаза. Сегодня. В этой гостиной. Теперь уже пришла очередь Бруно удивляться: — Ну… да? И что? Это вовсе не значит, что мне нравятся парни. — Хмпф, — издаёт неопределённый моржиный звук Эрмес и ложится обратно, к нему на колени. — Как скажешь. *** — Эрмес, мне, походу, нравятся парни. — Соболезную, — тяжёлый вздох. — Но я говорила. — И девушки тоже. Я… Всю жизнь я жил, как в бреду. Я привык все видеть под одним углом. У меня были принципы, черт побери. И сейчас… Сейчас… я думаю, я пиздец как запутался. — Успокойся, мистер, — рука с длинными ногтями сочувствующе хлопает по спине. — Это ещё не конец света. *** Бруно ходил в учениках у Эрмес уже год. Она, хоть и нехотя, но взялась учить его непростому искусству татуировки. Костелло увидела огонь в его глазах, увидела талант к рисованию и хирургическую точность, с которой он выполнял все ее рекомендации. Но талант — это ещё вообще не все, поэтому Бруно ходил в художественную школу, параллельно на семинары по тату-арту, ездил с ней на разные фестивали… Учеба к четвёртому курсу скатилась в такую жопу, что, казалось, хуже быть не может. Буччеллати впервые в жизни чувствовал, что живет. Когда он первый раз набивал что-то не на апельсине или искусственной коже, а на спине одного из своих тогдашних партнёров, он испытывал настоящую эйфорию. Как под наркотой. Он не был связан ничем — ни сроками, ни надеждами окружающих, ни родителями. Вокруг весь мир остановился, сознание сосредоточилось исключительно на игле. Тонкий, но прочный контакт с человеческой кожей окончательно поставил крест на прошлом Бруно. Теперь… его жизнь изменится. Он почти не ночевал в общаге, на последнем курсе окончательно переселившись к Эрмес. Сменял некоторое количество парней и девушек, каждый раз вежливо, по-джентльменски отказывая в отношениях, потому что в этой жизни больше никогда не хотел быть привязанным к кому-либо. Эрмес сняла с его глаз повязку, открыла окно в его душный мозг, где раньше устанавливалось лишь желание быть полезным и не существовать как личность. Именно искусство и татуировки помогли Буччеллати найти себя. Все было не по расписанию или органайзеру. Все сияло вспышками, как фото в полароиде. Гей-парад в Брюсселе. Серебряные кольца на пальцах Эрмес и ее будущей жены. Вечный запах сигарет и специй в доме, где жили они втроём. Сердитый, но неуловимо-родной взгляд Костелло. Крики профессоров, когда он пришел с выбритым затылком и коротким хвостом. Сгоревший яблочный пирог. Недоуменные взгляды однокурсников. Набивать самому себе тоненькие буквы на костяшках пальцев. Отвращение бывших друзей и любовь новых. Веселый взгляд синих глаз в зеркале. Первый заработок. Палец сам по себе опускается на кнопку сброса звонка от матери. Главное — это уметь видеть красоту вокруг. Видеть жизнь, а не затянувшийся прыжок в суицид. И, к сожалению или к счастью, родителям в этом мире не было места. Мать была в ярости, когда увидела, в чем он приперся на вручение дипломов. Вообще, тот факт, что он вообще пришел, дорогого стоит. Или, что доучился до диплома. Его белый брючный костюм переделывали в шесть рук: Джолин, жена Эрмес, прекрасно шила, Эрмес рисовала эскиз, а Бруно был моделью. Белую дорогую ткань покрыли вышитыми чёрными нитками запятыми-треугольничками, вызывающими отдаленные воспоминаниях о костюмах со старых показов Гуччи, на плечах красовались золотые эполеты, а на груди — здоровенный вырез в виде сердца, в который видно голую кожу, ярко контрастирующую с тканью и недавно зажившую татуировку-корсет. Его пальцы унизаны массивными кольцами, а на лице академическое спокойствие, пока он поднимается на сцену среди своих обалдевших одногруппников в чёрных мантиях, словно это — подиум. Белая ворона. Ему было насрать, что думают другие. В конце зала стоят Эрмес и Джолин, и в тот момент, когда ректор с отвращением вручает ему диплом, они громко свистят, вложив пальцы в рот, а Бруно заливается громким, искренним смехом. Это был прекрасный день. Мать лишила его любой поддержки. Она была в ярости. Отец, вроде, смирился, но разговор в стиле «господи, почему ты гей, я хотел внуков» все равно состоялся. Бруно пытался ему объяснить, что он не гей, что ему все ещё нравятся девушки, но отец только посмотрел на его костюм и горестно махнул рукой. Буччеллати не стал его огорчать, оставил в покое на время. Само собой, ни на какое второе высшее он не пошёл. Бруно оставался в Германии ещё на протяжении двух лет. Он бил на пару с Эрмес и подрабатывал в разных салонах периодически. Вскоре, рутина стала заедать и оставшееся с детства желание уехать предстало перед глазами неоспоримым фактом. К тому же, жить с Эрмес и Джолин он не мог себе больше позволить. Напоследок, Костелло оказала ему огромную услугу: ее подруга по кличке Фу-Фу уехала в Штаты, а квартира на окраине крупного города в западной Европе пустовала. Фу-Фу оставила ей ключи, на всякий случай, но было довольно очевидно, что в ближайшие пару лет она не вернётся. «Квартирка мажористая, — пренебрежительно говорила Костелло. — Тебе понравится. Правда, в жопе мира, и до центра добираться сто часов, но на первое время тебе сойдёт». Это значило — прощание. Бруно лишь благодарно обнял ее. — Я буду звонить тебе каждый божий день. — Я тебя заблокирую. — Почему ты так меня ненавидишь… — Да потому что ты лох, — она резко отстранилась и посмотрела Бруно в глаза. — Не совершай глупостей. — Хорошо, мам, — шутливо протянул он и обнял вышедшую попрощаться Джолин. Она грустно проводит по спине руками и незаметно суёт в рюкзак пачку сигарет. — Давай, — сухо машет кистью Эрмес. — Проваливай. Буччеллати окидывает их прощальным взглядом. Его жизнь — это путешествие. Он не чувствует вины, покидая белый домик в пригороде Мюнхена. Так Бруно и перебрался в город, где повстречал грубого седого панка и его блондина-бывшего. И там его судьба приняла совсем неожиданный оборот. *** —…он позвал меня в этот чертовский бар. Я гуляю с ним уже два месяца, а мы целовались, может, раза три?! Я думал, он видит во мне друга — без обид к Леоне, но он не похож на чувака с кучей друзей… И вот мы пьём, базарим о вечном, он на меня смотрит и резко тащит в туалет, я подумал, его блевать потянуло, а он опускается на свои ебучие колени и ка-а-ак ткнется мне носом в пах! На той стороне провода Эрмес истерично смеётся. Даже на слух ее смех не для слабонервных. — Смешно?! — Бруно нервно расхаживает по крохотной курилке, на него пялятся нетрезвые прохожие. — Я бы посмотрел на тебя, если бы тебе резко захотел отсосать новый друг, а ты буквально запала на его бывшего! — Ты всегда был не самым умным парнем, Бруно, — слышно, как на фоне ржёт Джолин. — Или это просто потому, что ты мужик. Я в ахуе иногда с того, насколько ты тугодум. — Эрмес, у кого из нас двоих есть высшее? Пауза. Усиленная мозговая работа. — Возможно, тут ты меня урыл. Но все равно! Ну, отсосал бы, и че с того? Ты бережёшь себя для первой брачной ночи? Мне передать привет всем твоим германским бывшим? — Костелло, мне. Нравится. Его. Бывший. — Да, но этого Жорку, или как там, ты видел буквально пять секунд в жизни! А про Леоне заливаешь мне дифирамбы с августа, чтоб ему пусто было. — Он Джорно, — поправляет Бруно, и вытягивает руку, ловя такси. — И он в моем вкусе. И да… Мне и Леоне нравится, — он говорит водителю адрес. — Но как могут вообще нравиться два парня одновременно?! — Да легко, — спокойно отвечает Эрмес. Это такой же голос, который когда-то вытащил Бруно из зоны комфорта, да так и не вернул обратно. — Не парься и плыви по течению. Уж лучше двое, чем никто. — Лучше двое, чем никто, — тупо повторяет Буччеллати. У него начинает сильно болеть голова. — Я тебе перезвоню. — Давай, милый. И не лажай там! Бруно заканчивает вызов и прижимается лбом к оконному стеклу машины. В голове пустота. Нет мыслей. Ни одной ебучей мысли.