Высокий болевой порог

so please, hurry, leave me, I can’t breathe Please don’t say you love me

— Что это у тебя на лице? — Я богом клянусь, если ты пошутишь одну из этих отвратительных шуточек, типа «мои губы», я тебя ударю. — Не-не… Ты улыбаешься. Он может много чего ненавидеть, но больше всего ненавидит свои слабости. На дворе сентябрь. Сентябрь значит день рождения Бруно. Ему правда не до Джорно прямо сейчас. — Все сказал? Я пошёл. Аббаккио выходит из квартиры и аккуратно прикрывает за собой дверь. Джорно сидит на кухне за ноутбуком и пялится в экран. Он тщетно пытается делать домашку. Ничего не выходит. С конца июля, Леоне все время — с Бруно. Он гулял с ним весь август, практически каждые два дня (что для него рекорд) вылезая из дома. Уж черт его знает, чем они там вдвоём занимаются. Аббаккио сложно заинтересовать, Джорно знает это по себе. Но он проводит кучу времени с Буччеллати, а это о чём-то, да говорит. С середины августа закончился его отпуск, и он стал все реже появляться дома. Джованне было в какой-то степени все равно, но потом их разговоры стали сводиться до кратких переругиваний на кухне за завтраком и пожеланий спокойной ночи. Это странно. Джорно надо думать об учебе. Он всё-таки на третьем курсе, начались профильные предметы и новые преподаватели с охуенным объемом домашки. Обычно для Джорно важно быть в начале рейтинга, отвечать и спорить на парах, словом, быть лучше остальных. Но сейчас, глядя в дверь, которую закрыл за собой Леоне, он понимает, что ни о чем, кроме него, думать не способен. Аббаккио встречается с другим парнем всего месяц. А ощущение ломки все не проходит. Они не переспали ни разу за весь август. Ну, не считая дрочки и редких поцелуев, которые Джованна почти насильно отрывает от Леоне. Впрочем, вскоре исчезли и они. Признаться себе в том, что больше всего за свете он боится увидеть в глазах Аббаккио полную незаинтересованность в себе, Джорно просто не может. Он не понимает, что с ним происходит. Когда они порвали весной, это казалось правильным решением. Просто жить вместе и изредка делиться теплом тел друг с другом, но со временем даже это ушло. Не то, чтобы Джорно кто-то кинул, но этот «кто-то» точно отдаляется. И однажды он превратится в точку на горизонте, посмотрит сухо и спокойно голубыми выцветшими глазами и исчезнет. Леоне Аббаккио исчезнет из его жизни. Джорно опускает голову на скрещённые руки. Если ему все равно на этого парня, почему так больно? «Ведь пару месяцев назад ты сам шутил, что видеть его больше не хочешь, что он тебе надоел, что он слишком прямой и простой? Что неинтересно манипулировать кем-то, кого уже пару лет знаешь? Так почему?..» И Джорно не знает. Его эмоциональный диапазон действительно довольно узок. Он не умеет испытывать то, что для большинства людей нормально. Каждый раз, как знакомые удивляются его реакции (которой нет), он вспоминает отца, его холодные золотистые глаза. Его громкий грубый голос. Приказы, а не просьбы, тычки, а не объятия. И вечные придирки, за каждый просчёт. Отец говорил: «Твои эмоции — лишь преграда на пути к величию», и мелкий Джорно почему-то зацепился за эти слова. Отец был лучше семьи, в которой ребёнка так и не приняли, или матери, которая буквально от него отказалась. Отец всегда был лучше. Лучше Джорно. Возможно, Аббаккио мучительно с ним схож. Но Джорно не знает, как чувствует себя по этому поводу. Его эмоции — загадка. Он живет мыслями, категориями, знаниями. Тем, чему сам научился. Научился, что, когда тобой манипулируют, чтобы свалить на тебя в будущем многомиллиардную корпорацию — это хуево, и съебал из дома. Научился, что надо уметь смотреть людям в лицо и улыбаться — и обрёл друзей. Знания были простыми, в них не было человеческой сложности. Просто буквы и цифры — бюджетное место в престижном университете. Аббаккио с холодным капризным голосом, его уроки жизни и секса — и вот уже выстраиваются хрупкие отношения. Но Аббаккио никогда не давал ему тепла — просто не умел, а Джованна никогда не просил. Он был самодостаточен и его устраивала его жизнь. Он думал, что был самодостаточен. А теперь ощущение такое, что вся его жизнь соединена, подобно золотому сечению, в Леоне Аббаккио, который получил от Джорно что-то большее, чем секс. Страшно признаться самому себе, что доверие неизбежно приведёт к разочарованию. Может, в какой-то момент Джорно отдал ему часть себя. Кто знает. Джованна не чувствует эмоций. Но боль — это не эмоция. И его болевой порог не такой уж высокий. *** Аббаккио продолжает говорить по телефону, когда подъезжает к подъезду около пяти часов утра. Бруно страдает бессонницей — они созвонились прямо после Инцидента-На-Парковке (как окрестил это позорище Миста, и справедливости ради, выбитый зуб заслужил он, а никак не Леоне). Аббаккио ведёт машину одной рукой, другую он то ли отбил, то ли растянул и пытается не волновать ее. Голос Бруно на громкой связи: —…не поздновато для работы в музыкальном магазине? — А? — теряется на мгновение Леоне, а потом вспоминает: Буччеллати не в теме. — Не-а, я разгружал коробки с дисками. Лучше сделаю сейчас, чем завтра. — Ты никогда не рассказываешь подробностей про свою работу, — Бруно подавляет зевок на другом конце провода. — Не хочешь поделиться? Аббаккио отвечает моментально: — Нет. *** Буквально парой часов ранее. Аббаккио сидит в черном мерседесе, на заднем сидении. Спереди — неприметный водитель, а сзади — спортивная сумка, в которой лежат пушки (надеюсь, они не понадобятся) и кейс с документами (надеюсь, они понадобятся). Эти несколько бумаг с печатями — стоимостью миллионы долларов, и подписи на них обеспечивают оборот оружия за следующий квартал. Леоне не один — в нескольких соседних машинах затаились его товарищи, помогающие безопасно провернуть сделку. Передать кейс необходимо на парковке около торгового центра. Ночью там темно (ТЦ экономит на электричестве или Миста сбил прицельными выстрелами лампочки в фонарях? Кто знает) и пустынно, а блестящие машины Пассионе невольно привлекают внимание. Но им настолько же похуй на это, как на луну в небе — здесь все знают, кто они. И лезть не будут. Ну, только смертники, может. Аббаккио одет в костюм-тройку и чёрное фетровое пальто, не самый удобный вариант на каждый день, но в подобные моменты ему максимально надо выглядеть, как головорез. Он знает, что Фуго никогда бы не смог уговорить Мисту приодеться, к тому же, Леоне банально сильнее, и кейс передаст без проволочек. Если повезёт. — Вижу бежевый Порше, — кряхтит с помехами наушник, спрятанный под длинными волосами. — Не уверен, что это они, правда. — Миста, ты что, блять, издеваешься надо мной?! — А че я сразу?! — Это… — Леоне слышит, как Фуго глубоко вдыхает и считает до пяти: — Это буквально была твоя сраная работа. Выяснить модель тачки. Чтобы мы. Знали в какой ебанной машине. Приедет заказчик. — Я и выяснил! Это точно не этот порш, он поехал дальше на эстакаду. — Ты, сука, дилетант. — В душе не ебу, че это слово значит. Ты мне платишь за лекции по родному языку? Наранча ржёт, его смех звучит в общем радио-канале отдаленно, но он и находится дальше всех. — Я тебе вообще ничего не заплачу, если мы проебем сделку. Похороны фирма не оплачивает. — Гадство какое, — встревает Леоне, подавляя зевок. — Ни страховки, ни оплачиваемых отпусков, ни трудовой книжки, ни похорон. Нахуй вообще стараться? Фуго вздыхает. — Надо было просто идти в магистратуру на прокурора, блядь, нахуй я с этим связался… — Парни, — и вот теперь Миста серьёзен. — Зелёный Ламборгини-трак. Движется по шоссе, заворачивает к ТЦ. Почему-то мне не кажется, что в такое время мажор будет покупать себе хлопья к завтраку. — Зеленый? — на автомате переспрашивает Аббаккио и тут же жалеет. — Бро, зелёный типа как трава или зелёный типа как светящиеся палочки? — серьезно вопрошает Наранча. — Бро, он неоновый. Ядовито-зелёный. Как… как… У Мисты происходит углубленная мозговая работа. Леоне очень хочется отключиться от канала, но это не чат в Вайбере. —…как моча после энергетиков. Хриплый, резкий смех Наранчи опять вгрызается в уши, наполняя помехами наушники всех подключённых. Аббаккио очень хочется отвесить им по подзатыльнику. — Ты как спизданешь, я даже не знаю всерьёз ли принял тебя на работу, — с сожалением признаёт Фуго. — Конечно, всерьёз, я же охуенный, — и Миста замолкает на 0,9 секунды. — Собрались. Он въезжает на парковку. Трак бесшумен, несмотря на свои размеры. Леоне осуждает выбор машины, который буквально кричит: «Мой хозяин — рэпер-наркоман, ему нравятся большие стволы и травка!»Как только тачка останавливается, Аббаккио изящно вылезает из мерса, держа кейс в руках так, чтобы его было видно. Обмен проходит спокойно, как обычно. Консильери Фуго слишком ссыт светить внешностью и ныкается на крыше ТЦ со снайпером. Второй снайпер — Миста, сидит в задекорированном под старый грузовике в пятидесяти метрах от места сделки. Наранча — под брюхом ещё одной машины. Возможно, есть ещё кто-то, но Леоне работает только с этими тремя. Здоровый темнокожий парень в леопардовом пиджаке и глубокими шрамами на лице говорит очень грамотным и литературным языком, и с ним реально приятно иметь дело. Аббаккио не выносит, когда к нему относятся, как к мусору, бандюгану с района, продавшему тебе пушку и пару патронов. За этими бумажками — судно с грузом, отнюдь не гражданским и не помеченным знаком «разрешено детям». Все идёт по плану, и Леоне даже позволяет себе мысль, что на этот раз ничто не пойдёт по пизде, но тут в наушнике оживляется Миста: — Аббаккио, душка. Аббаккио не может, блять, ответить, он буквально улыбается кончиками губ громиле, который внимательно просматривает текст, напечатанный на прочных листах с золотистым тиснением. — Аббаккио, все идёт по пизде. «Ебать его рот». — Сюда едет их красный кайен. Я могу быть ди-ле-тантом, но эту делюгу из сотни узнаю — меня ей сбивали. «Потрясающе». — Я тебя, конечно, прикрою, но ты бы не мог немножко поторопить процесс? «Любезный представитель одного из самых серьёзных наших покровителей, не могли бы Вы читать чуть-чуть, нахуй, побыстрее, потому что сюда едут наши конкуренты, а они отбитые на голову опездалы без чувства меры и морали, и их единственная цель существования — это испортить нам жизнь, а Вам — Ваш чудный пиджак. Ну, и тачку продырявить. И мою голову, заодно». Но вслух Леоне ничего не говорит. Он абсолютно спокоен внешне. Партнёр вдруг складывает бумаги обратно в конверт: — Я уже не первый год сотрудничаю с Фуго, — с мягкой улыбкой говорит он. — Я знаю, что ему можно верить. — Разумеется, — с полупоклоном отвечает Леоне. — Я ручаюсь за Пассионе головой. — Мне нравится, как ты разбрасываешься словами, — мужчина зажимает кейс подмышкой и протягивает кисть для рукопожатия. — Спасибо за сотрудничество. Аббаккио с натянутой улыбочкой жмёт руку в ответ, а краем глаза видит, как на мосту над эстакадой мелькает до боли знакомая красная крыша. Да быстрее же вы, блять. Клиент погружается в салон, и время, кажется, замирает. В момент, когда он хочет захлопнуть дверцу, отдаленно раздаётся сухой щелчок. Это выстрел. Не будь они на сраной парковке, эхо бы даже не донеслось. — Что-то не так? — серьезно спрашивает этот мужик. В глазах его плещется смех. — Нет-нет, — быстро отвечает Аббаккио и изо всех сил пытается воздержаться от крика: «Газуйте, блядь, они прострелят вам шины». — Все в полном порядке. — Хм. Темнокожий мужчина в леопардовом пиджаке подаёт знак водителю — рыжему парню в зелёном костюме, и тот заводит мотор. Уже когда трак отъезжает, он вдруг приближается вплотную к окну и говорит Леоне: — Дайте нам пятнадцать минут форы. Леоне ошарашен. Все-таки заметил. Ну, он не слепой и не глухой. И, вроде, не в бешенстве. — Е-есть, сэр. Красивые губы расплываются в усмешке: — Передадите им и от нашего имени привет, окей? И неоновый Ламборгини-трак, словно колесница дьявола, наконец-то отъезжает. Он газует, издаёт рык и исчезает за торговым центром. Леоне выдыхает с таким облегчением, словно все самое тяжёлое уже позади. Но это иллюзия. — Что ж, — говорит он вслух, и в наушник, и сам себе. — Время начищать ебальники. *** — Никак вы, блядь, не научитесь, — шипит сквозь зубы Аббаккио и прицельным ударом о капот вырубает Гьяччо, чувака, которого можно простыми словами описать как «Кто-то, Кто Слишком Много Пиздел». — Сквадра совсем охуели в последнее время, — Фуго брезгливо отталкивает носком ботинка голубоволосую голову, пускающую слюни по асфальту и не отказывает себе в удовольствии раздавить очки в красной оправе. — Босс не в восторге, мы от нормы в этом месяце отклоняемся на пару-тройку поставок. — А не похуям? — голос Мисты плохо слышен из-за перестрелки, но он все равно умудряется принимать участие в разговоре. — Бумажки, которые передал Аббаккио, покроют доходы за полгода. Панакотта вновь очень тяжело вздыхает, и Леоне даже капельку его жаль. Такие головорезы, как Миста и Наранча понятия не имеют о существовании явления экономики. — Делай свою работу, а я как-нибудь разберусь со своей, — ядовито бросает Фуго и вынимает наушник — от греха подальше. — Мне помочь им? — спрашивает Аббаккио. — Даже не знаю. Недалеко, где-то в середине парковки, видно, как Наранча, словно дикий зверь, бросается на парней из Сквадра и изредка, при свете фар сверкает охотничий нож, зажатый в его пальцах. Периодически слышны сухие выстрелы — это Миста. — Думаю, я ещё не выпустил весь пар, — тянет Леоне и хрустит костяшками. — Разбить паре засранцев пару их тупых физиономий всегда повышает мне аппетит. Фуго ухмыляется: — Не имею права задерживать. *** И вновь к разговору с Бруно. — Окей, — он даже не допытывается. Его природная вежливость иногда убивает Аббаккио. — Слушай, я уже у дома, — бросает Леоне. Ужасно хочется спать. — Я напишу тебе завтра. — О, боги, — притворно-удивленно восклицает Бруно. — Великий и Ужасный Аббаккио напишет мне! И не голубиной почтой! Быть такого не может. — Да перестань, не так уж и редко я отвечаю. — Ты игнорировал мое сообщение в твиттере пять дней. — Я просто не люблю переписываться. — Ты мамонт, Леоне, — Буччеллати смеётся, но слышна усталость. — Пойду спать. — До связи, — как-то слишком официально прощается Аббаккио и вешает трубку. Он с усилием выбирается из машины и потягивается. Ноют синяки на ногах, кулаки, растянутая рука и, блять, выбитый зуб. Слава богам, он на нижней челюсти и глубоко внутри, потому что били (бил этот ебанат Прошутто, если быть точным) в скулу. Но у обычного человека эта боль была бы настолько сильной, что от машины до дома он бы не дошёл. Леоне сильней. Он даже разочарованно думает, что не успел заехать за алкоголем — такую славную драчку не грех отпраздновать. Аббаккио поднимается на этаж и автоматически шагает бесшумно — издержки профессии. Его слегка качает, но это чрезмерный адреналин. Миста иногда говорит ему, когда хлопает по плечу (он настоящий камикадзе в отношении прикосновений к Леоне): «Ты выглядишь, как ебанутый, когда пиздишься». Уж черт его знает, комплимент это или нет. Когда Леоне дерётся, он слишком сильно втягивается в процесс. В целом, бить людей практически то же самое, что ебать. Он вешает фетровое пальто (с оторванным рукавом) на крючок в коридоре и стягивает пиджак, бросает на пол у своей комнаты. Остаётся в жилете и белой рубашке в плачевном состоянии, и открывает дверь в ванную. Искусственный желтый свет падает в лицо. — Да твою мать, а! На краю ванной сидит Джорно. Он одет, и, судя по синякам под глазами, ещё не ложился. Его внезапное появление из темноты напугало Леоне, он даже встал в стойку на мгновение. Мысль о том, что он мог разбить Джорно голову, была отодвинута в закрома сознания. — Доброе утро, — говорит Джованна словно мать, чей сын приперся бухой. — И тебе не хворать, сопляк. А ну двинься, не видишь, я за аптечкой. Джорно внимательно смотрит на смазанную фиолетовую помаду, которую Леоне смывает с лица пополам с кровью. Аббаккио не стесняется чужого присутствия, снимает жилет и рубашку, подставляет голову под душ. На белую поверхность ванны стекает грязная жидкость с многообразными серыми, красными и фиолетовыми оттенками. Он тщательно моет руки с мылом, когда Джорно наконец говорит: — Ты опять кого-то отмудохал? — Если ты не заметил, это моя работа. Зато теперь есть деньги на подарок. — Какой ещё подарок? Аббаккио смотрит с пренебрежением. Мокрые волосы зачёсаны назад, открывая крупный лоб и уставшие глаза с полопавшимися капиллярами: — Бруно. День рождения. Он берет зубную щетку и начинает смывать кровь изо рта. Отстранённо думает, что надо бы записаться к стоматологу, и слышит словно сквозь туман: — Я хотел кое-что спросить. Спросить. В пять утра. После очередной кровавой бани, когда все, что Аббаккио нужно — это напиться и спать часиков двенадцать. — Конечно, давай попиздим, — сквозь щетку неразборчиво бурчит он. — Я никуда, нахуй, не спешу. Джорно закидывает ногу на ногу и ждёт, пока Леоне выключит воду. — Я тебе нравлюсь? Джованна всегда был предельно честен. Не в его интересах и привычках было ныть по углам или жалеть себя. Он хотел знать правду, хотел докопаться до причины своего плохого самочувствия. Тревожно-избегающая привязанность к Аббаккио мешала жить, функционировать и двигаться дальше. И при этом Джорно был когда-то уверен, что страдать будет не он. Но Леоне только что, скорей всего, убил кого-то ради подарка на день рождения другому парню. Они оба не умеют проявлять любовь. И, честно сказать, даже не пытаются. — Чего?.. Аббаккио ждал чего угодно. Подъеба, наезда за разбросанные вещи, просьбы съехать. Но не этого дерьма. Усталый мозг попытался подбросить длинную язвительную фразу, но вместо этого появилось лишь болезненное желание закурить. — Ты сам-то хоть понял, че спросил? — Я себя слышал, Леоне. Я тебе нравлюсь? Да ну блять. Только не это. — Ты все усложняешь, — только и говорит Аббаккио и выходит из ванной. Разумеется, Джорно следует за ним на кухню. — Как вообще можно усложнить то, что между нами происходит? — спокойно спрашивает Джованна, пока Леоне мешает остатки старого кампари с апельсиновым соком. — Мы буквально любовники. — Мы были любовниками, — Аббаккио саркастично выделает голосом это слово. — Я напоминаю, что это ты бросил меня в начале лета. — Мы оба были не готовы продолжать. — Ты сказал, что нам нужны ебанные свободные отношения, Джорно. Что я тебя утомил. Что меня слишком много. «Какие приятные были слова. Десять из десяти». — А ты замахнулся на меня ножом для мяса. — Для рыбы, — на автомате поправляет Аббаккио. — Но не пырнул же. — Господи, пожалуйста, давай не об этом. Я же другое спросил. — Ты пытаешься сделать все сложнее, Джованна, блять, ты не возрождаешь наши отношения, потому что их никогда не было. Ты портишь то, что между нами сейчас. Леоне хочет выйти из кухни, но Джорно преграждает ему путь. Леоне душно, он ненавидит серьёзные разговоры, ему хочется выйти в окно, сбежать, спрятаться, лишь бы не разбираться с изумрудными глазами парня, который, похоже, ебанулся. — А что между нами сейчас?.. Я хочу знать, нравлюсь ли я тебе… «Если бы я знал». — Я хочу знать, что ты чувствуешь, Леоне, мы не просто так нашли друг друга. Ты мне нравишься. Очень сильно, с нашей первой встречи. Но я не понимаю, что ты чувствуешь ко мне, и меня это убивает. «Ебанная королева драмы». Уставший мозг, ноющие конечности и неприятная сверлящая боль на месте выбитого зуба дают о себе знать. Алкоголь не помогает — он наоборот нагревает мозговой процессор, тормозит сознание, и поэтому язык реагирует быстрее мозга: — Я не знаю. Джованна замирает. — Я абсолютно не представляю, что чувствую к тебе, Джорно. Мне казалось, тебя это устраивает. А теперь, пожалуйста, отъебись от меня, найди себе подружку, что ли, и дай поспать спокойно. Леоне обходит его, стараясь не задеть плечом, и скрывается в своей комнате. Дверь закрыта. Джорно Джованна смотрит ему вслед. Блондинистые волосы собраны сзади головы в косичку. Больно получилось, однако. *** Спустя два часа после этого разговора, отказываясь верить, что это та же пятница, а не суббота, Джорно просыпается с ужасной мигренью. Первая мысль — позвонить и попросить старосту прикрыть, у него и так почти идеальная посещаемость, можно же смухлевать хоть разок?.. Но потом он вспоминает, что сегодня Аббаккио будет отсыпаться дома, и желание потопать в любимый (нет) универ моментально возросло до метки «головной боли не существует, если ты укуришься и ебнешь вискаря». С болезненным стоном Джованна умывается-собирается-гладит рубашку от универовской формы, параллельно почему-то думая о том, больно ли Леоне, когда у него мигрень, или в его болевой порог такие мелочи не входят. Когда Джорно запивает две таблетки ибупрофена кофе с коньяком, он видит в коридоре силуэт Аббаккио, который сонно идёт в ванную — скорей всего, смазать все свои синяки и спать дальше. Он осторожно проскальзывает мимо него, оставаясь незамеченным, хватает сумку с кроссовками и выскальзывает в коридор. Хорошо, что сентябрь выдался тёплый, а то куртку он забыл. Леоне спит весь день, просыпаясь лишь пару раз, чтоб попить водички, покурить и написать Бруно. Его мозг отключается на двадцать четыре часа, и ему вообще не до непонятных разборок с Джорно. В сознании драка и нападки от бывшего переплелись воедино и постепенно исчезли — как что-то, о чем не хочется думать вообще никогда. Джованна пришёл из универа поздно, и так и не пересекся с Аббаккио. Поужинал в тишине и лёг спать. Слава богам, завтра суббота, Леоне съебется со своим героем-любовником в закат и можно будет играть в видео-игры весь день. *** — ДЖОРНО! Громовой рык Леоне наполняет собой все пространство — кровать, стены, потолок, пробирается под одеяло. У Аббаккио очень низкий и очень громкий голос, так что, когда ему надо, он может звучать, как иерихонская труба. — Джорно, мать твою! Открой сраную дверь, я моюсь! — За что мне это, — шепчет Джованна и смотрит на часы: ебать, десять утра. Это какой-то пиздец. Либо Леоне охуевшая тварь, либо… Нет. В данном случае он только охуевшая тварь. Джорно знает, что не получив никакого ответа, Аббаккио продолжит орать до посинения, а потом вылезет из душа и выльет на него кастрюлю ледяной воды. Такое уже случалось. Повторения не хочется. — Щас, бля, — громко говорит ему Джованна. Леоне удовлетворенно хмыкает и запирается в ванной. Слышно, как журчит вода, а голова все ещё раскалывается. Джорно, в домашних шортах и облезлой розовой футболке, бормоча себе под нос проклятия, идёт открывать дверь. Что же это за покемон? Это доставка? Военкомат? Телеграмма от родителей, наконец признавших, что Аббаккио приёмный? — Доброе утро, ты, я полагаю, Джорно? А, это Бруно. «Лучше бы военкомат. Этот пидор заставил меня проснуться в выходной ради его нового парня». — Ага, — глубокомысленно говорит вслух Джованна и ретируется, нахуй, на кухню. Бруно одет в бежевый плащ, его черно-сизое каре, как всегда, идеально, а в руках он держал, кажется, трость-зонтик. Он выглядел как супермодель, случайно заглянувшая в общагу. Но Джорно плевать, какое впечатление он произведёт. Он хочет жрать, выпить и начистить Аббаккио морду. Последнее в силу физических отличий невозможно (ну, или возможно, но закончится полугодовой госпитализацией Джорно), так что остаётся только завтрак. Бруно, вежливый до мозга костей молодой джентльмен, остаётся стоять в коридоре, недоуменно озираясь по сторонам. Затем, слыша журчание воды из ванной, проводит нехитрую логическую цепочку и прислоняется плечом к стене. Он подождёт. Джорно тем временем смотрит на кофейник. Он абсолютно пуст, хотя грязная кофейная чашка Аббаккио стоит в раковине. Иногда кажется, что он живет с котом человеческого размера, единственная цель существования которого — это ссать в тапки и громить мебель. В качестве компенсации у кота хотя бы есть мягкая шерсть. А у Леоне лишь острый язык и классная фигура. Джованна вздыхает (уже в который раз за утро?) и делает кофе. Из еды практически ничего нет (потому что никто не ходил в магазин, а Аббаккио способен обходиться без пропитания неделями), поэтому он достаёт с закромов банку варенья из черноплодной рябины и начинает мрачно жевать, черпая ложкой. Леоне, тем временем, орет из ванной: — Бруно, ты записал меня к стоматологу? Молчание длиной в пять секунд, которое возникает, когда воспитанный человек не знает, нужно ли орать в ответ. — Я… Да, конечно! Он мой знакомый и отличный специалист… — Добро. — А как ты… Что случилось с твоим зубом? В этот момент Джорно до боли хочется вступить в диалог, но из ванны высовывается по пояс голый Леоне с щипцами для волос в руках и красноречиво проводит пальцем по горлу. Ах, Бруно ещё и не в теме. Очаровательно. — Споткнулся, упал в метро. Подожди ещё минут семь, окей? — Хорошо. — Можешь проходить, располагаться. Разуваться необязательно. — Нет, спасибо, я тут подожду! — Джорно, эй, — Аббаккио, махнув рукой, снова исчезает в ванной. — Предложил бы ему кофейку, я не знаю. Че ты вечно как неродной. «Сука, я точно тебя убью. Ночью найду и прирежу…» Вместо кофе Джорно наливает стакан воды из-под крана и идёт навстречу судьбе. Бруно благодарно на него смотрит и даже говорит что-то, но Джорно плевать на Бруно и сам концепт его существования. А потом происходит следующее: — Джорно, постой… Ничего, что я так, по имени? Джованна жмёт плечами: — Мне все равно. — Хм… У тебя на щеке что-то. — А? Это, наверное… Бруно быстро делает шаг вперёд, хватает за плечо и слизывает варенье с его щеки. Джорно словно обливают вулканической лавой. —…варенье… — бормочет он, с трудом заканчивая фразу. Бруно смотрит ему прямо в глаза, на его лице нет ни тени сомнения или смущения. Он улыбается. — Так, все, мы пошли на ужасно романтичную встречу с дантистом. Джорно, давай с дороги, ты весь коридор занял. Джованна, все ещё в трансе или в шоке, послушно освобождает коридор и уходит на кухню. — Ключи у консьержки оставь, если будешь уходить! — в очередной раз кричит приказным тоном Аббаккио. — Мы ушли! И дверь хлопает. «Срань господня, это че сейчас вообще было?..» Безумно длинное и утомительное субботнее утро медленно перекатывается в полдень. За окном собирается дождь. *** Аббаккио вваливается в квартиру бухой. Он пил с Бруно, а потом он пил из-за Бруно. Ему настолько катастрофически не везёт в отношениях, что становится даже смешно. Натыкаясь на стены, вешалки, тумбочку и, кажется, люстру, он наконец доползает до комнаты и тяжело валится на желанную кровать. Его ведёт, в голове — вертолеты, ужасно хочется пить, и к тому же, походу, опять выбило пробки. Сильнее всего сейчас хочется написать Бруно и сказать что-то… Что-то существенное. Уничижительное. Грубое. В попытке удовлетворить эту потребность, Леоне встает, тяжело, словно подъемный кран или многотонное судно и, переставляя ноги с длинным временным промежутком, чтоб не упасть, топает в коридор — там находит электрощиток, где надо поднять маленький тумблер и заработает вай-фай. Сейчас ему максимально похуй, проснулся ли Джорно, стоит ли он у него за спиной и осуждающе-сонно пялится ли на его бухое состояние. — Ты че творишь. — …блять. Аббаккио даже не думает поворачиваться, ему не верится, что Джорно реально проснулся, и он убеждает себя в том, что это белка. Даже глюки лучше, чем осуждение. Он взгромождается на табурет, выпрямляется во весь свой рост и тянется к электрощитку, как к манне небесной. Джованна скептически за ним наблюдает, даже не пытаясь остановить. Разумеется, он не в состоянии повернуть нужный рычажок. Разумеется, несмотря на всю физическую и военную подготовку, его ноги спьяну трясутся. Он издаёт громкое ругательство и падает назад. Если бы Джорно не бросился к нему, ловя его всем своим телом, Пассионе лишились бы лучшего телохранителя и наемника. Они с грохотом падают на паркет. — Сука, блядь, — глубокомысленно изрекает Джорно, точнее, хрипит, придавленный Аббаккио. — О, нихуя себе… Не спишь… — Леоне перекатывается прямо по нему, вызывая сдавленный стон боли, встаёт, и, покачиваясь, словно моряк на суше, идёт к себе. — Ты зачем туда полез? — помято спрашивает Джорно. Не то, чтобы Аббаккио сильно его зашиб, но и приятного-то мало. — Вай-фай… Пробки выбило… Джованна вздыхает. — Ты — пьяное чудовище, Леоне. Тот не отвечает, падает лицом вниз на кровать и ещё умудряется что-то бормотать. — Че-че? — Бруно… О, господи, только не этот парень. — Бруно тебя зовёт… на день рождения… Двадцать седьмого. — Меня?! Джорно поражён, шокирован и раздавлен. — Я сам в ахуе… — Так, погоди, но почему он… Леоне. Ле-о-не! Но друг уже спит, закрывшись за шторой волос. Джованна остаётся один на один со своими мыслями и нескончаемым экзистенциальным кризисом.