Высокий болевой порог

So stay with me Hold my hand There's no need To be brave

Двадцать седьмого сентября Бруно исполняется двадцать пять лет. Это важная дата, хотя Аббаккио и не особо любит дни рождения. Он с утра уходит за подарком, шляется по магазинам полдня, и возвращается только к обеду. Обед состоит в Джорно, который настолько виновато курит на кухне, что аж дурно становится. — Чего не собираешься? — спрашивает Леоне, специально толкая его плечом. — Впрочем, нам только часов в восемь выходить… — Ага, — отстранённо отвечает Джованна. — Там, походу, дождь будет. — Бля, — после шуршания в холодильнике Аббаккио выныривает со стаканом сока. — Волосам пизда, следовательно. Придётся с хвостом идти. Джорно с трудом подавляет кашель: Леоне с собранными волосами — это его личный сорт героина. Ему хочется спросить, не сердится ли Аббаккио на то, что Бруно позвал его, незнакомого хуя с горы на вечеринку, но он знает, как друг ненавидит эти «пустые»разговоры и выяснения отношений, так что ради своего же блага молчит. Через пару часов они синхронно, не сговариваясь, начинают собираться. Леоне небрежно бросает, что это «мажорный» ресторан, поэтому выглядеть надо соответствующе. Джорно пытается по минимуму с ним пересекаться: и глазами, и действиями, но в условиях их квартиры это не представляется возможным, особенно, когда Аббаккио ставит гладильную доску в коридоре и пытается привести одну из своих не порванных и не заляпанных рубашек в божеский вид. Он планирует надеть фрак — что хорошо для Аббаккио, фигура которого будет напоминать скульптуру древнего бога в тёмной ткани, но плохо для Джованны, который будет пожирать его взглядом и выглядеть на фоне как, ну… ебанная малолетка. Джорно испепеляет глазами шкаф. Он не особенно любит наряжаться, его гардероб состоит из универовской формы и шмоток для рейвов — кислотных и невозможно-блядских. С трудом находится приличный пиджак, но он настолько узкий и розовый, что его надевать только на голое тело. Ничего не поделаешь, придётся делать вид, что они с официально-изысканным Аббаккио незнакомы или, что Джорно — его паж. В очередной раз они сталкиваются в ванной. Придурь крохотной квартиры — единственное нормальное зеркало и освещение именно там. Леоне, собственно, вообще не напрягает вся складывающаяся ситуация. Он самозабвенно красится, а Джорно нагревает плойку и накручивает волосы в ровные кудри. Это он отлично умеет, — но Аббаккио опять недоволен. — Ради всего святого, — умудряется говорить он, проводя фиолетовой от помады кистью по губам. — Только не делай эти пончики на лбу. — Ты имеешь в виду мою челку, от которой девчонки в восторге? — саркастично уточняет Джорно. Больно ему интересно, что там нравится Леоне, а что нет. — Это не челка. Это издевательство над человечеством и банальное неуважение к собеседнику. — Поясни. Пока Джованна искусно изгибает руки и заплетает себе косу, Леоне заканчивает колдовать с губами и поворачивается к нему корпусом. — Когда с тобой говорит человек, он смотрит не тебе в глаза, а на эти ебанные круги. «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит», только у тебя три звезды. Как будто поставили оценку в убере. Джорно прыскает. — Напиши стендап на эту тему. — Пиздюк. А ну дай сюда плойку, не гневи бога. Аббаккио отнимает плойку, хватает Джорно сильными пальцами за подбородок и заставляет смотреть на себя. Джованна не теряется: — Поцелуй на дорожку? — Щас тебе эту дорожку на лбу выжгу, — беззлобно парирует Леоне. — Не шевелись. Он осторожно, чтоб не обжечь, укладывает Джорно челку. Накручивает волосы, но не как это делает сам Джорно — на манер начёса, а напротив, отводя пряди от лица. Получаются симпатичные симметричные волны, мягко обрамляющие небольшой веснушчатый лоб. Аббаккио не обращает внимания на самого Джованну, увлечённый процессом, пока взгляд случайно не падает на светлые брови и изумрудные глаза с длинными ресницами. Джорно красив. Даже слишком. — Готов, — цедит сквозь зубы Леоне. — Только посмей испортить. Прибью. — О, это так мило… Аббаккио тяжело вздыхает и выходит из ванны, оставляя после себя хаос. Джорно задумчиво смотрит ему вслед. Возникает невероятно сильное желание доебаться, и грех противиться себе в этом желании. Леоне скрывается у себя в комнате, скидывает домашнюю футболку размером с пододеяльник и надевает рубашку. Пока возится с пуговицами, в комнату неслышно просачивается Джорно. Он приближается к Аббаккио сзади, и прежде, чем тот успеет среагировать, обнимает его со спины, сцепляя руки на чужом животе. Джованна ниже — со стороны это, должно быть, выглядит смешно. — Ты че. Оборзел. — Соскучился. — Охуеть теперь. Мне че, разорваться от твоей скуки? Отлипни, не видишь, взрослый дядя на встречу собирается. Джорно нехотя убирает руки, но продолжает упираться щекой в чужую спину. Спина напрягается. — Джованна. — Ну что… Леоне отходит от него, оставляя ловить ртом воздух, словно ничего не случилось, берет вешалку с фраком и придирчиво осматривает его, смахивая невидимые волоски. Джорно пару секунд смотрит на него, а потом с сожалением покидает комнату. Джорно тактильный и долбаеб. Из этого выходит, что он тактильный долбаеб. Когда хлопает дверь, Аббаккио отмечает про себя то, как тихо пацан подкрался. И его тёплое дыхание. И что хотелось поцеловать его в макушку. — Блядь. Что ещё за нежности, черт побери. Не до этого сейчас. Не до Джорно. Не в день рождения Бруно. Это максимально тупо, по-детски и неуместно. Аббаккио облачается, наконец, в костюм, надевает бабочку, берет бархатную коробку с подарком и рассовывает по карманам сигареты, телефон, ключи от машины и нож-визитку. Пора бы уже выдвигаться. Не хочется заставлять его ждать. Тем более, что сегодня Леоне надумал-таки признаться Буччеллати в чувствах и это не должно быть тупое «давай потрахаемся» (хотя ничего романтичного он так и не придумал). — Слышь, ты где там шляешься, — по дурной привычке орет Аббаккио вглубь квартиры. — Я без тебя уеду. — Иду уже, успокойся! Из-за угла выплывает Джорно, и слава богу Леоне ничего не пьёт — иначе подавился бы. — Нихуя себе, — выдаёт он. Сдержаться не вышло. Ну как так получилось, что живут они вместе уже кучу времени, миллион раз гоняли в бары и клубы, но в таком виде Джованна наряжается только сейчас? Розовый пиджак с кучей пуговиц расстегнут от горла до груди, а края ткани удерживаются чем-то вроде золотых бляшек. Вырез получается в форме сердца, открывающий соблазнительную ямку на груди. На рукавах прикреплены дорогущие запонки, тускло переливающиеся в темном коридоре. Вообще, конечно, сам по себе этот пиджак — преступление против моды, но Джорно (этот засранец) умеет носить его так, что выглядит подобно модели плейбой, либо очень дорогой проститутке. Аббаккио — человек, повидавшей в жизни много всякого, сам с вечным макияжем дрэг-квин, имеющий в друзьях и людей с полным отсутствием стиля, типа Наранчи, и людей, одевающихся каждый раз как на ковровую дорожку, типа Триш, — теряется. Он буквально не знает, что сказать, пока Джорно непринужденно обувается. Наконец, мысль созревает. Он тыкает пальцем в золотые запонки: — Это твоего бати, что ли? — Да. — Спиздил или подарили? —…да. Что ж, справедливо. Если они продолжат диалог, вероятность того, что Леоне опять совершит ошибку при выборе полового партнера, возрастёт до ста процентов. Он быстро выходит из квартиры, до того, как Джорно со своим чисто-невинным взглядом увидит румянец на его щеках. *** Машину Аббаккио ведёт молча. Они оба взяли по зонту, и вовремя — по крыше стучит начинающийся типичный сентябрьский дождь, стекающий грязными полосами по лобовому стеклу. Джорно бесцеремонно усаживается на переднем сидении, закидывает ногу на ногу, закуривает. Леоне определённо точно не смотрит в его сторону. Он игнорирует его существование. Сегодня Джорно Джованны не существует как концепта. Ни его, ни этого шлюшьего тонкого пиджака, на который сопляк даже не удосужился накинуть пальто. — Куда едем хоть, родимый? — весело спрашивает Джорно (конечно, весело ему, блядь), обнаруживая, что Леоне не держит путь в центр, сворачивая на окраину города. — Твой дружок любит тусить по дворам? — Притухни хоть на пару секунд, — измученно огрызается Аббаккио. — Забрать попросил. Пожалуйста, блять… — А-а-а, забрать, — многозначительно тянет Джованна. — Я тут точно не помешаю? Тяжёлый взгляд из-под темных (тени или синяки?) век. — Помешаешь, если будешь пиздеть. — Грубо, учитывая, что он и меня пригласил. Степень охуевшей информации, которую Джорно выдаёт, прямо пропорциональна одежде, которую он носит. Это Аббаккио выкупает уже по ходу дела. — Не позорь меня, бля. Ты вообще подарок ему купил? — А ты купил? — вопросом на вопрос осведомляется Джованна. — Ну разумеется. Прекрасную вещицу. Мой подарок. Джорно прижимает руку к груди и с патриотической рожей выдаёт: — Наш подарок. — Охуел?! Неизвестно, что стало бы с Джорно, если б навигатор резко не скомандовал повернуть налево на светофоре и в конце улицы не показался дом из светлого кирпича. Хитрый пацан сменил тему: — Райончик-то полное дерьмо, а дома хорошие. Интересный человек Бруно, ничего не скажешь. — Ты ничего о нем не знаешь, так что помолчи, может, сойдёшь за умного, а разговоры вести буду я. — Я думал, ты при нем только краснеешь и смущаешься, как пятилетка. — Джованна, ещё одно слово, и я клянусь своей головой, ты вылетишь из этой тачки быстрее, чем я тебя пристрелю. Пока они переругиваются, из подъезда светлого дома, окружённого чугунным забором и явно вылизанной лужайкой, выходит человек в светлом плаще и под чёрным зонтом. Он моментально опознаёт машину Аббаккио и, изящно перепрыгивая через лужи, бежит к ней — чтоб не запачкаться. Леоне бросает на Джорно последний гневный взгляд, и дверца заднего сидения открывается, впуская сильный запах дождя и чужого одеколона. — Фу-ух, ну и дождина там, — мелодично оповещает всех Бруно Буччелатти. — Привет, парни. — Привет, — улыбается (улыбается!) ему в зеркало заднего вида Аббаккио. — С днём рождения. — О, спасибо, друг мой, — мягко благодарит Бруно, нащупывая ремень безопасности. Джорно незаметно передразнивает его, губами проговаривая «друг мой» в сторону Леоне, а тот показывает в ответ кулак. — Да-да, поздравляю, — подключается, наконец Джорно. — Приятно было, что пригласил и меня. Аббаккио делает страшные глаза. — Ну разумеется, ты, всё-таки, сожитель Леоне, и мне было интересно познакомиться, — улыбается кончиками губ Буччеллати. На него хочется смотреть часами — насколько он красив. — Казалось неправильным обделить тебя вниманием. — Нормально все было бы, — мрачно говорит Леоне, выруливая с парковки. — Дома бы посидел, уроки учил. И то больше пользы. На лице Бруно на секунду мелькает ужас. — Ты школьник?! — Студент… Третий курс. Ты что, вообще ничего ему про меня не рассказал?! — Много чести. — Вот ведь… — Да ладно вам, — примиряюще хлопает обоих по плечам Бруно: из-за того, что он сидит сзади, у него есть определённые привилегии. — Весь вечер впереди, я ещё все узнаю. Фраза звучит очень недвусмысленно, и Аббаккио жалеет, что не поехал с распущенными волосами, ведь уши пылают от тембра голоса Буччеллати и ощущения его руки на собственном плече. — А, да, — нарочито-грубо говорит он. — У меня есть для тебя кое-что… — Ты хотел сказать, у нас! —…подарок. Небольшой, но… Я не знал, что выбрать. Джорно, в кармане, передай. Джованна слушается, достаёт бархатную коробочку и с лучшей из своих улыбок передаёт ее назад. Бруно покупается: — Ах, как это мило! Правда, не стоило… Смуглые пальцы с вязью тонких татуировок-буковок открывают подарок. Леоне не может смотреть — он следит за дорогой, а вот Джорно с любопытством ожидает увидеть, что же внутри. На дни рождения он в последнее время получал вещи, которые в крохотную коробочку не запихнуть — вещи, в форме и исполнении тела Леоне Аббаккио. — Вот черт, — с неким изумлением и странным теплом тянет Бруно. — Я… не ожидал. — Они только парными продаются. Это два золотых кольца. Массивные, но без лишних узоров, прекрасные в своей простоте. Такие носят обычно на больших пальцах — по одному на правой и левой руке. Буччеллати со нечитаемым выражением лица тут же надевает их. Джорно даже удивлён — он не знал, что у Леоне есть вкус на такие вещи. Иронично, что кольца два, набор и впрямь выглядит как совместный подарок. И опять же — слишком двусмысленный, учитывая то, что их в данный момент трое. — Спасибо, Леоне, Джорно, — голос Бруно звучит глухо и несколько потерянно. — Я… даже не знаю, как вас благодарить. — Полагаю, твоя дружба и есть лучшая благодарность. Джованна молчит. Он замолкает надолго, не вникает в последующий диалог Аббаккио и Буччеллати, лишь наблюдает за тем, как черты лица друга смягчаются, как он улыбается Бруно, как иногда поворачивается к нему и как убирает прядь за ухо. И слушает звучание мелодичного голоса самого Бруно, обращающегося к Леоне с неподдельным уважением (и любовью?..) и говорящим с красивым итальянским акцентом. Джорно понимает, что, находясь рядом с ними, не чувствует злости или ревности. Он чувствует себя… хорошо. Они оба — Леоне и Бруно, — идеально раскрывают друг друга, словно компоненты какого-то сложного блюда. Для Джованны честь просто наблюдать за ними. Вряд ли он достоин попробовать это блюдо на вкус. — Приехали. *** У Бруно вычурный и необычный вкус на простые вещи. Место, куда он приводит друзей, снаружи выглядит как типичная американская обеденная. Но внутри — это, как-никак, дурацкая европейская привычка приукрашивать все американское, — находился действительно большой и, на первый взгляд, красивый ресторан. Не изысканный, как итальянский или французский, а гипертрофированно американский: зеркальные стены, круглые пластиковые столики, неоновые вывески. Картины с поп-культурой, большая барная стойка вглубь зала, официанты в красно-белой форме. Прямо посередине — сверкающий натертый танцпол на небольшом возвышении, где уже танцуют несколько пар. Это все выглядело странно и почему-то уместно, хотя любой американец, зайдя в такой ресторан, точно поднял бы на смех попытку приукрасить обеденную рабочего класса. Бруно нравилось это место из-за смешения образов и отсутствия напыщенности, зачастую заменяющей элегантность. И ещё тут играла отличная музыка (если тебе за пятьдесят) и никогда не было много народу, хотя столики зачастую заняты. Пока он болтал с хостесом, Аббаккио все не переставал удивляться, как много людей Бруно знает. Или это было место, где собирались люди из неформально-художественной тусовки, или этот парень умудрился меньше, чем за год перезнакомиться со всей страной. Джорно светился в искусственно-белых лампах, в любом другом месте он бы выглядел как фрик, но тут всем было слишком все равно на то, как кто-то выглядит. Леоне даже чувствовал себя немного неуместно во фраке, но потом Бруно скидывает с узких плеч плащ, и он успокаивается: всё-таки, перебрал Джорно. На Буччеллати — довольно плотная белая рубашка на пару размеров больше, чем нужно, и простые чёрные брюки. Рубашка расстегнута на груди так глубоко, что декольте очень сильно отвлекает, рукава закатаны. Аббаккио был готов повторять столько раз, сколько потребуется: тот факт, что Бруно тату-мастер, невероятно сексуален, потому что смуглая кожа на руках забита почти подчистую. Бруно замечает взгляды обоих парней на себе и ухмыляется. На нем нет никаких украшений — кроме колец. — Присядем? Люди с разных столиков поздравляют Буччеллати, он улыбается официанту и баристе, принимает комплименты и так удивляется букету за столом, словно впервые видит всех этих людей. Возможно, так и есть. Возможно, каждый, кто увидит Бруно хоть раз в жизни, захочет купить ему цветочную оранжерею. Леоне Аббаккио мертвых цветов не любит, а живые у него надолго не задерживаются. Джорно Джованна вырос в доме, где новые букеты покупали каждый день — просто ради декора. А Бруно рад простым чайным розам, словно они отлиты из драгоценного метала. Он улыбается цветам, проводит по лепесткам кончиками пальцев. У Джорно блестят глаза, лихорадочно, словно ему дурно. Леоне очень хочется выпить. Они усаживаются за столик. Понятно, что больше никого не ждут: Бруно любит устраивать несколько праздников для разных групп своих друзей. Играет то ли джаз, то ли блюз, что-то электронное и приятное. Буччеллати тут же заводит диалог с Джорно, вытаскивает из него рассказы про универ, подработки, интересы, не залезая в личное, впрочем. Леоне изредка вставляет язвительные комментарии, существующие исключительно для того, чтобы Джорно опозорился. Джованна упоминает, как познакомился с Мистой, когда тот толкал косяки в студенческой курилке и оказался «отличным парнем», сведшим в итоге их с Аббаккио. Аббаккио всегда фыркает этому совпадению: Миста — слепой и святой человек, думал, что они подружатся. Ну да. Подружились, поебались, дальше оно как-то само. Бруно рассказывает про свои путешествия. С ним невозможно играть в «города»: он был всюду, в каждой европейской стране, полон историй, опасностей, приключений. Леоне (выезжает заграницу, только чтобы убить кого-то) и Джорно (был с семьей в Турции и на Багамах пару раз, словил пост-травматическое расстройство), слушают с открытыми ртами. А Буччеллати говорит и говорит, улыбается, перебивает сам себя, вставляет какие-то фразочки на итальянском, держит бокал паучьими пальцами. Каменные дорожки в Риме, скалы Португалии, раннее закрытие магазинов в Германии, клубы Амстердама и как каждый раз, когда он был в Париже, там шёл дождь. Его приятно слушать и внимать: словно читаешь книгу. Впрочем, становится ясно, что о себе лично ничегошеньки Бруно так и не рассказал. Они пьют, каждый свой напиток, меняются, чтобы попробовать. Джорно лезет вилкой в тарелку к Леоне, тот возмущённо шипит, Бруно смеется. Аббаккио, поначалу сидевший прямой, как стрела, расслабляется, кладёт локоть на спинку соседнего стула, вытягивает свои километровые ноги. Буччеллати сидит прямо напротив их двоих, так, что парни не пересекаются взглядами, а он видит обоих, как на ладони. Бруно думает: «У них отличные отношения для бывших». Джованна стреляет у Леоне сигарету (благо, тут курят в помещении), получает в ответ длиннющую тираду на тему того, какой он неблагодарный говнюк, а потом Аббаккио, словно невзначай, смахивает пепел с его розового костюма. Просто деталь — но все ж не безразличие. Бруно видит, как Джорно смотрит на Леоне, чувствует его взгляды и на себе. Это Аббаккио закрывается под тенями, стучит пальцами по столу и скрещивает руки на груди, прячется в своей крепости. А вот Джованна честен. Буччеллати вспоминает слова Эрмес. «Достаточно этой двусмысленности». Бруно поднимается из-за столика, на него недоуменно пялятся оба спутника: — Иду танцевать. Кто со мной? К удивлению, Джорно тут же сливается, достаёт телефон, и хитро-хитро смотрит на Аббаккио. А потом тыкает его пальцем под рёбра. Леоне закатывает глаза: — Я не танцую. — Времена меняются, — Буччеллати берет его за руку и тащит за собой. Джованна тут же выцепляет, как Леоне напрягается и прикусывает щеку изнутри. Друзья так не напрягаются. Джорно хихикает про себя, открывает видео-камеру и направляет ее вслед уходящей паре. Забавно наблюдать, как Бруно тащит его, как на буксире, учитывая то, что Аббаккио намного выше. Играет что-то твистовое (по крайней мере, Джованна так думает, он не разбирается во всей этой старой музыке), на танцпол подтягивается куча народа из-за столиков. Седую макушку Леоне видно из космоса; он вообще не выглядит как невъебаться специалист в танцах: он выглядит как высокий мужик, который не умеет двигаться в такт, но очень старается. Буччеллати нежно ему улыбается и начинает танцевать. Это твист — тут не нужно обнимать партнера или медленно кружиться под сопливую романтичную хрень. Твист — это фейерверк нелепых движений, которые складываются как мозаика и становятся искусством в умелых руках. Бруно — настоящий итальянец на танцполе. Он знает, что делает, его плечи перекатываются под тонкой тканью, лицо расслаблено, а весь корпус двигается точно в такт. Он не боится выглядеть глупо или сделать что-то не так: он делает то, что умеет. Спойлер: умеет прекрасно. Леоне старается повторять за ним, и даже жалеет, что никогда не работал под прикрытием на мажорных вечерах, где люди в костюмах танцуют под такую музыку. Впрочем, для него важен сейчас лишь Буччеллати. И он действительно чувствует радость, наблюдая за ним. Простое, светлое чувство: как смотреть на полевые цветы или весеннее небо. Когда он уже набирает воздуха, чтобы толкнуть ужасающую речь в стиле главного героя, трек заканчивается, а Бруно машет рукой в зал, мол, Джорно, иди сюда. Аббаккио думает: «нет, Джорно, не иди сюда». Но пиздюк тут же подрывается и идёт к ним навстречу, с эдакой улыбочкой пряча телефон в задний карман брюк, и Леоне знает: этим видео его будут шантажировать до скончания веков. — Боюсь, я не смогу повторить эти невероятно сложные движения, Бруно, — смеётся он. — Я прогуливал все уроки танцев. — Ты брал уроки?! — искренне удивляется Буччеллати. — Ну, не на улице же этому учатся. — А где ж ещё? Один-ноль в пользу Буччеллати, злорадно думается Аббаккио. Джорно, мелкий мажор, понятия не имеет о простой бедной жизни, где детишки пляшут на задних дворах под хрипящий магнитофон. — Сейчас они точно включат бергамаску, — Бруно взбивает причёску одним быстрым, уверенным движением. — А там уже танцуют все. — Вечер итальянской музыки в американском ресторане? — приподнимает брови Леоне. — Сегодня что, какой-то особый день? Буччеллати смеётся. — Ладно вам, двоим, ворчать, miei cari amici, время танцев! Если потом, куда позже, Леоне спросят, что же произошло в тот вечер на танцполе, он затруднится ответить. Они кружились, держа друг друга под локти, двигались то быстро, то медленно под журчащую мелодию… Свет, цвета, краски, глаза, лица, руки — все сплелось воедино. Алкоголя в крови было самую малость, и все веселье, смех, чужая громкая речь, перекрикивающая фольклорную музыку, — все это оставалось в памяти мазками, мгновениями. Аббаккио опомнился лишь тогда, когда они кружились в чём-то типа хоровода, и Бруно закидывает одну руку на плечо Леоне, а одну — Джорно. «Так ли все должно быть?» Аббаккио не умеет, не хочет, не пытается видеть, что стакан наполовину полон. Его природная подозрительность и вечное ожидание подвоха портят ему жизнь, выстраивают его личность и характер под ощущение, что все вечно настроены против него. Он пытается расслабиться, но в голове возникает слишком много мыслей, и их не выбить ни музыкой, ни алкоголем. Признаться самому себе, разобраться в своих чувствах или хотя бы перестать надумывать — это не про него. Слишком много эмоций. Слишком много всего приходится скрывать. И слишком много диаметрально разных чувств сразу к двум людям. Ощущение, что вся его короткая, жестокая жизнь шла к этому моменту. К выбору. А он понимает, что не хочет выбирать. И потом Бруно целует Джорно. Музыка угасает, уносится с танцпола вместе со смехом и топотом людей, обнимающих друг друга за плечи и расходящихся по столикам. Глаза застилает то ли злость (как в пылу драки), то ли страсть (когда он тонет в изумрудных глазах), то ли дурацкая привязанность (когда Бруно зовёт его по имени). Леоне не хочет разбираться. Он вообще ничего больше не хочет. Разворачивается и убегает, дезертирует, как сраный трус, которого тошнит от самого себя, запертый в теле человека, которого ненавидит, с эмоциями, которых не понимает. Он попросту не видит — не способен увидеть, как Бруно убирает руки от лица Джорно и тянется к нему. Ведь Буччеллати хотел поцеловать их обоих. На улице дождь разошёлся окончательно, разлился лужами по асфальту. Неоновое название ресторана мигает и выглядит неуместно. Вся радость, удовольствие, дружественность — все улетучивается в мгновение и остаётся лишь гнев. Аббаккио достаёт пачку из кармана фрака (который будет безнадёжно испорчен дождём) и нервно закуривает. Телом — он не дрожит от злости, но на лице все написано. Скрещивает руки на груди, тревожно пристукивает каблуком. Дешевых драм Леоне не выносит и хочет побыстрее все закончить. Он знает, что сейчас хлопнет дверь ресторана, и они оба выбегут на улицу. Растерянные, напуганные. Виноватые. Когда Бруно что-то громко говорит и пытается увещевать (словно ребёнка малого, блядь), он резко поворачивается: — Но почему… Почему не я?! Отчаяние. Непонимание. Злость. И совершенно неуместное тепло внутри, словно все внутренние органы отторгают происходящие. Бруно смотрит на него совсем беспомощно, он даже не сразу находит слова: — Я же… Совсем не это имел в виду, ты все не так понял! — Да что тут понимать, черт возьми?! Ты, — Аббаккио гневно поднимает руку, но бессильно опускает ее, и смотрит на Джорно, стоящего в паре шагов позади. — Ты выбрал моего лучшего друга вместо меня. — Я никого не выбирал! Бруно срывается. Слова накапливаются в горле, их слишком много, он не может построить все правильно. Леоне напирает своей обидой и тупой уверенностью в собственной правоте. И разочарованием. Видеть в его глазах лишь разочарование — больно. Бруно запускает руки себе в волосы, портит причёску, не может сказать ни слова, и Аббаккио воспринимает это как капитуляцию. — Все ясно, блять, — горестно машет рукой он. — Я поехал домой. — Леоне… Джорно словно вылезает из своего кокона, срывается с места, хватает его за рукав. Аббаккио даже не поворачивается, а застывает, как скала. — Нам нужно поговорить. Нам всем… троим. — Вот как?! Аббаккио поворачивается так резко, что Джорно попросту не успевает увернуться. Мелькает мысль: «Он сейчас мне врежет», и Леоне даже замахивается, но в какой-то момент его кулак теряет всю свою силу. Рука опускается Джорно на грудь, не причиняя боли. Джованна смотрит на него. Волосы Аббаккио закрывают лицо: — Не хочу я разговоры разговаривать, — тихо говорит Леоне. — Это никому нахуй не надо. Я не буду осуждать ваш выбор. Но и участвовать в нем… не хочу. Джорно перехватывает его руку, крепко хватает за кисть. — Ты лжёшь сам себе. Ты постоянно только это и делаешь. Аббаккио поднимает глаза, и вид у него мрачный — если до этого не смог ударить, то сейчас точно разобьёт челюсть. — Ты… — и Джорно ныряет с головой в омут. — Ты всегда сам с собой. Тебе никогда нет ни до кого дела, и ты наслаждаешься этим. Джованна не видит Бруно, не знает, как тот реагирует, но сейчас ему все равно. Перед ним только Аббаккио — и мир замирает, как на паузе в фильме. — Ты хотел быть один. Но потом появился я. И Буччеллати. Леоне фыркает — пренебрежительно, высокомерно. — Дохуя на себя берёшь, сопляк. — Меня заебало с тобой сражаться. Джорно отпускает его руку, и Аббаккио отдергивает ее, как от открытого пламени. — Я тебя люблю, Леоне. Длинное лицо аж перекашивает. Джованна с любопытством наблюдает, как скачут по изогнутым бровям и потемневшим глазам эмоции: отторжение, гнев, ярость. Ярость побеждает. — Не смей. Пиздеть. Мне. Пальцы вновь вцепляются отточенным движением в воротник, сдавливают ткань так, что становится тяжело дышать. Со всей своей немаленькой силой Аббаккио держит его очень крепко, тянет наверх, даже немного приподнимает от земли. — Я не вру, — сипит Джорно. — И Бруно не врет. Мы не желаем тебе… — хватка становится сильнее. —…зла. Аббаккио приближает своё лицо так близко, как только может: — В таком случае, мне вас искренне жаль, — ядовито выплевывает он. Отпускает Джорно (тот с размаху опускается на асфальт, еле устояв на ногах), отталкивает от себя, и быстрым шагом удаляется. Его длинная фигура во фраке напоминает угловатую тень. Пересекает улицу и исчезает за углом. Джованна тяжело дышит, к нему подлетает Бруно; все произошло слишком быстро, чтобы успеть что-либо предпринять: — Черт, ты в порядке? — Да… да, — он расстегивает пуговицы пиджака, хватает ртом воздух. — Ему определённо точно нужно больше времени. — Это все из-за меня, — тихо говорит Бруно. — Зря я все это затеял. — Не ты, — ухмыляется Джорно. — Твоё глупое сердце. Он достаёт сигарету, чиркает зажигалкой. Он неуловимо напоминает Леоне сам себе. На розовом пиджаке расплываются мокрые пятна. Выпускает дым в темное ночное небо. Над крышами домов с гулом пролетает самолёт. Бруно обхватывает себя руками — его знобит в этот прохладный сентябрьский вечер. — Как и мое сердце, — продолжает мысль Джованна. — И сердце Леоне. Буччеллати явно недоверчиво смотрит на него, перехватывает взгляд: — Судя по всему, он теперь ненавидит нас обоих. — О, нет-нет, — ещё одна затяжка, глубокая, до самого дна легких. — Думаю, теперь ему есть о чем подумать. Бруно вздыхает. До них доносится музыка из ресторана, но она кажется такой далекой, словно из другой вселенной. Джорно бросает окурок на землю и придавливает кончиком ботинка: — Пошли внутрь, чего мерзнуть. Он все равно не вернётся. С каким-то автоматическим достоинством Буччеллати поднимает голову и послушно тянется за Джорно в здание. Когда они проходят хоста, он наконец задаёт терзающий вопрос: — Как думаешь, все в итоге получится? Джованна не раздумывает ни секунды: — Да. Это в нашей природе — причинять боль тем, кого мы любим. *** Машину Аббаккио бросил там, на парковке у ресторана, будь он проклят. Он шатается по городу, как привидение, отпугивая прохожих, курит, пока в пачке не остаётся меньше половины и пытается делать все, лишь бы не думать. У него не было с собой любимых больших наушников, только крошки на блютуз, но он все равно надевает их, включает какой-то трек на полную громкость, пытается вытравить голосом солистки все мысли из черепной коробки. «Не бывает такого, чтоб… втроём. Я, блядь, с одним Джорно не смог справиться, куда ещё-то?» Однажды Леоне сказал себе: «Я не умею любить». Правдой ли это было, или попросту эмоциональной инвалидностью? Ненависть к самокопанию, драмам, серьёзным разговорам, оговариванию, мать их, границ — все это оставалось как принцип. А Аббаккио, к сожалению, человек принципиальный. Поднимает глаза на вывеску «24 часа» и хмыкает. Не существует никакой близости, понимания или любви. Есть только уровень зависимости, который есть у тебя от какого-то конкретного человека. С работой Леоне ему вообще надо зависимости на минимум сводить. Провальная задача. Аббаккио заходит в магазин, не вынимая наушников. *** — Прости, что испортили твой праздник. Бруно прикладывает свою кредитку к терминалу, благодарит официанта, и только потом поворачивается к Джорно: — Что? — Ну, типа… Это должен быть твой радостный день, а мы устроили какую-то семейную драму, — Джорно неловко. Думается, что рядом с Бруно он ощущает эмоции ярче, чем с Леоне. Несомненный факт: они с Аббаккио прекрасно умеют проебывать все хорошее. — Господи, — Буччеллати подаёт ему знак, и они вместе идут к выходу из ресторана. — Все в порядке, ты не должен извиняться… Мне правда понравилось проводить с вами время, просто все стало очень сложным. Зонты уже не нужны — дождь кончился, и от домов поднимается сизый туман, пахнущий бензином и поздними ужинами. Потеплело, зябкость вечера отступила, оставив влажное ощущение на коже, да запах солоноватого южного ветра. — Не хочешь прогуляться? — спрашивает Бруно. — Как-то не хочется ехать домой пока. — Почему бы и нет. Они идут рука об руку, такие разные, но с одинаково-растерянными выражениями на лицах. Буччеллати перебирает пальцы, хрустит костяшками, касается тёплого металла колец. — Я… никогда не имел подобного опыта. Не знаю даже, с чего начать. — Отношений втроем? — фыркает Джорно. — Еще и с парнями. Да уж, такое редко встретишь. — Пойми меня правильно, мне нравится Леоне… — небольшая пауза, он хрустит пальцами. — Даже очень нравится, но, когда мы гуляли, то не целовались почти, не держались за руки. Я думал, он видит во мне друга. — И даже бывших не обсуждали? — саркастически спрашивает Джованна. — Нет! В этом все и дело. Я понятия не имею, что Леоне чувствует ко мне. — Это не только твоя проблема, он сам не знает, что чувствует. К кому угодно. Он гей — это факт, ты ему нравишься — это тоже факт. Но сказать об этом он не в состоянии. Просто ненавидит тебя чуть меньше, чем остальных, и тебе приходится телепатически понимать его сраные намерения. — А ты… — продолжает Бруно. — Он иногда упоминал тебя, в основном, хаотически-нейтрально, как соседа, но, когда я впервые тебя увидел… — Буччеллати смущается. — С вареньем? — Да, заткнись. Джорно смеётся, не то с облегчением, не то обреченно: — Это было пиздец как неожиданно, я был уверен, что вы с Аббаккио спите, он постоянно носился с тобой, Бруно то, Бруно это, а потом ты облизываешь мою щеку… — Пожалуйста, не напоминай! Боже… Как же все запутано… — И не говори. Джованна замечает круглосуточную кофейню навынос, оставляет Бруно на улице и через пару минут возвращается с двумя стаканами: оба американо, без сливок и сахара. Буччеллати испепеляет бумажный стаканчик взглядом: — Он тоже покупал мне кофе. Когда пришел на татуировку. — Видишь, в нас больше похожего, чем тебе кажется, — хмыкает Джорно. — Два долбаеба по цене одного. — Джорно… Бруно резко останавливается, привлекая внимание. Джованна поворачивается к нему: — Да? Буччеллати смотрит ещё раз на чашку, потом на него, потом опять на чашку. — Расскажи мне. Расскажи про вас. — Тебе с самого начала, или можно скипнуть филлерные эпизоды? Потому что это — очень сомнительное порно. — Я вообще-то серьезно. Джорно теряется: — Черт. Ты точно хочешь вообще… погружаться в это? — В «это»? — Буччеллати, похоже, не улавливает формулировку. — В нас. — Боюсь, — и Бруно делает крохотный глоточек кофе, чтобы не обжечься. — Боюсь, у меня нет выхода. *** Они сидят на лавочке около городского пруда, окружённого фонарями и старыми, потемневшими от времени скульптурами. Из-за тумана по лицам и телам гипсовых людей текут капельки: кажется, что они не то плачут, не то потеют. В чёрной воде пруда отражается затянутое облаками небо, желтые окна жилых домов и кроны деревьев, которые не спешат сбрасывать листву. Глядя на рябь воды, Джорно отстранённо думает, что эта осень наступила немного быстрее, чем все предыдущие в его жизни. Рука Бруно покоится на его руке, и это что-то настолько естественное, словно так и должно быть. Дурацкий тактильный голод, жажда чужих прикосновений, минимальной нежности и внимания ударяют под дых особенно сильно после долгого отсутствия оных. Можно быть сколько угодно сильным, воспитанным и холодным, но после той речи, которую сейчас толкнул Джованна, тактильный контакт необходим. Он знает Бруно меньше дня, и ему уже кажется, что они встречались в прошлой жизни — настолько хорошо тот его понимает. С Аббаккио было в пятьсот тысяч раз сложней. Не хочется думать, что Буччеллати настолько вежлив и добр ко всем, что это базис его личности — ведь тогда окажется, что никакой Джорно не особенный, а просто очередная тень в его быстрой безумной жизни. —…В общем, так все и кончилось. То есть не кончилось нихуя, мы же продолжали жить вместе. Он не ненавидит меня до глубины души — иначе бы дал по съебам на первый же день. Нет, он просто остался, вышел утром из спальни, словно ничего не случилось, сделал себе кофе и поехал на работу… Я ещё тогда подумал: «Ого, неужели так выглядят взрослые отношения». Пару секунд Джованна молчит, вспоминая. — Он настолько привык к одиночеству в своей жизни, что, например, когда мы только съехались, он периодически выгонял меня с кухни во время завтрака. — Но… это же твоя квартира, — тихо говорит Бруно. — Попробуй сказать это ему. Просто говорит: «Ты отсюда съебаться не хочешь, блять?» и все. Завтракает в одиночестве, называет это «личные границы», я это называю ебанатством. Джованна опять закуривает. Черт, раньше такой потребности все время вертеть что-то в руках не было. Возможно, нервозность Аббаккио передаётся воздушно-капельным путём. — Во-о-от, а потом мы снова переспали. Случайно. Или нет. Я не знаю. Глупо сваливать это на что-то ещё, я всё-таки влюблён в него… И на следующий день он познакомился с тобой. Бруно очень и очень тяжело вздыхает. — Ты, конечно, извини меня, Джорно… — Валяй. —…но это полный пиздец. Джованна пожимает плечами. Для него это не более чем рутина, просто в силу того, как они с Леоне дополняют друг друга. Привыкли, прикипели, свыклись. Когда так долго знаешь человека, хочешь-не хочешь, а привяжешься к нему. Джорно и привязался — в самом болезненном и бесполезном смысле. Бруно тянет руку за сигаретой, берет ее и тоже затягивается. Синие глаза будто вбирают в себя густой туман, поедают пространство. Джованна никогда не говорил ни с кем о своих отношениях, поэтому не знает, какая может быть реакция. — Что ж, — Буччеллати тушит окурок о скамейку и метко бросает ее в урну. — После твоего рассказа я хотя бы точно понял, почему влюбился в вас. — Это… не совсем та реакция, которую я ожидал, честно говоря. — Да погоди, — улыбается он. — Мне всегда нравилось все… непостоянное. Сложное. Что-то, пахнущее жизнью, понимаешь? Что нельзя поймать, уловить, запихнуть в расписание. И это, похоже, вы двое. — Странный ты, — Джорно откидывается на спинку скамейки. — Мазохист, что ли? — Не исключено. Может, юношеский максимализм пробудился, спустя столько лет… Слушай, могу я ещё кое-что спросить? — О, — иронично приподнимает бровь Джованна. — Номер карты и код безопасности? — Да кончай ёрничать, я серьезно… — Юмор — всего-навсего защитный механизм, так всегда Леоне говорит. Я слушаю. — Если я все правильно понимаю, — Бруно упирается локтями в колени, кладёт подбородок на свои руки, весь сворачивается в клубок, задумчиво смотрит вникуда, а Джованна изучает его затылок. — То ты делал для него… ну, в общем-то, все, что он скажет? — Не по дому, само собой, — хмыканье и усмешка. — Дома у нас вечное поле боя, кто за что отвечает. И не в материальных вопросах, у Аббаккио болезненное отношение к деньгам. В постели — да, пожалуй, это как раз и было главное условие. — Ты делаешь все, что тебе скажут, а саб все ещё он? — Бруно выпрямляется и насмешливо смотрит на Джорно. — Вы, ребята, и впрямь исключение из правил. Джованна смеётся. Это смех облегчения, он вырывается от простого наслаждения живым общением с хорошим человеком. Вспоминается, что сказал Аббаккио в июле, когда впервые увидел Бруно в тиндере: что он не такой, как они. Другой. Светлый. Хороший человек. Как же все изменилось. Но в этом Леоне действительно был прав. — Окей, я понял про Аббаккио. Может, хочешь сказать, что нравится тебе? — Мне? — К тому, что ты тоже человек, Джорно Джованна. У тебя есть чувства, эмоции, что тебе нравится и не нравится. Вы и впрямь натворили хуйни, но если это ваша жизнь и ваши отношения, я не имею права в них вмешиваться. Бруно кладёт обе руки поверх кистей Джорно, тот автоматически сжимает их, греет. — Уже вмешался, — с мягкой улыбкой говорит Джованна. — Я думаю, я потихоньку влюбляюсь в тебя. — А кто ж нет, — гордо отмечает Бруно. — Смотрю, у тебя с самооценкой все хорошо. — Должен же быть в нашей троице кто-то с единственной здоровой мозговой клеткой. — Это ты-то здоровый? Тогда извини, тебе тут не рады. У нас клуб только для запутавшихся бисексуалов и одного крайне бифобного гея. Буччеллати заливается смехом, низким, но переливчатым, словно он когда-то пел в хоре, где его специально учили так приятно смеяться. Джорно смотрит на его лицо, волосы, шею, руки… Он не чувствует ревности, боли или злости. Он не чувствует к Бруно того же, что чувствует к Аббаккио — это разные эмоции. Разные ощущения. Все по-другому, — насколько можно судить. — Мы с Аббаккио — конченные люди, — спокойно говорит он, когда Бруно наконец смотрит на него. — Подумай хорошенько, стоит ли тебе тратить на нас своё время? — Знаешь, — Буччеллати осторожно и нежно проводит кончиками пальцев по скулам Джорно, а потом резко берет его лицо в обе руки: — Я попробую. Когда Джованна хочет пошутить про пробную подписку и что «деньги не возвращаем», Бруно его целует. По-настоящему, не как в ресторане. И этот поцелуй совсем не похож на поцелуи Аббаккио. Вспоминаются собственные мысли, когда он лез к Леоне в июле: «Красавчик с каре будет как-нибудь потом». Вот оно и настало, это «потом». Губы у него мягкие и теплые, пахнет миндалем и вином, и лишь немного — сигаретами. Буччеллати довольно тактильный, прижимается всем телом, и напористый, но не в грубой, а деликатной манере, боясь обидеть, навредить. Джорно улыбается этой мысли, и отвечает ему в своем стиле: агрессивно, с силой. Бруно, кажется, отшатывается на мгновение, потом открывает глаза, они сталкиваются захмелевшими взглядами и вновь вцепляются друг в друга. — Поехали к нам, — серьезно говорит Джорно, отстраняясь. — Я прошу тебя. Бруно вытирает губы рукавом своей белой рубашки. Он выглядит встрепанным, немного безумным и готовым на все. — Я в деле.