Бегство — мой единственный выход.

      Тускло. Еле видимый свет где-то в углу комнаты, достаточно приглушен чтобы не напрягать глаза, но и не так чтобы сойти с ума в полной темноте. Мягкие, белые стены, прямо как в изоляторе психиатрической лечебницы из всяких фильмов. Ну и соответствующий ей пациент, связанный по рукам и ногам. Ожидаешь кого угодно с самым широким спектром проблем с башкой… Но… связанный в смирительную рубашку буквально как гусеница, подвешенная на паутине. И связанная так крепко, что повернуть корпус та ещё задача. И если человеку даже 1-2 цепей от стены было бы достаточно, чтобы быть обездвиженным, то этого персонажа удержит гораздо больше. 6 крепких, толстых словно для судовых кораблей. В целом, Россия самолично выбирал свою койку на этот месяц. Сам велел ее построит и его конечно огорчает тот факт, что пользоваться ему довелось лишь пару раз за жизнь. Он бы с радостью не возвращался в это место никогда. Здесь пахло все теми же железяками в обшивках из ткани и песочной смеси. Холод через такие сгустки почти не доходил, наоборот, такая четкая стабильность воздуха в помещении как полнейшая тишина для мозга. А значит — хаос, который медленно сведет тебя с ума. Когда находишься здесь один и ты предоставлен сам себе, начинаешь обращать внимание на такие вещи. Жëсткие складки одежды и ремней, тугие узлы чуть ли не у шеи, все это так крепко держало, что ни о каком физическом способе отвлечься и речи не было. Вроде и принимает, а всë равно неприятно.        Россия вспомнил свой первый час здесь. Ассоциации этого места как были с психушкой, так и остались. Не такие приятные, как тот горячий сюрприз. Обстановка его раздражала, но мысли грели приятные по меркам воплощений воспоминания. Ещë живая туша, в последних судорогах, проломлен череп и мозги лежат кусочками. Россия четко помнит про рулетку и США. Как тот еще оставался первое время жив и… русский искренне жалел что тогда отвлекся на Китай и не смог лицезреть достаточно долго пробитую насквозь мозги Штатов. Ох, он бы наслаждался его судорогами! Даже сплясал чечетку над его мозгами. Но даже эти воспоминания не могли надолго занять его мысли. Думаешь, хоть глазами бы зацепиться за что-то другое, отвлечься, но очевидно, что персоналу не то что подойти, даже факт того, что они в одном зданий с таким существом, то ещё испытание на выдержку. Это как гулять по огромному лабиринту, который ты знаешь наизусть, но и помнишь, что вместе с тобой по лабиринту свободно гуляет лев. И осознание опасности даже с минимальным процентом его встретить, не дает расслабиться никак. Ведь каждый поворот ты будешь воспринимать как риск. А подходить к голодному, злому и нестабильному льву – это откровенное самоубийство. Но! Забудем о людях, они меньшая проблема. Федерация под конец пребывания здесь, предпочел бы сильные боли первых недель, чем этой зудящей тишине и поеданию собственного мозга. Не в буквальном смысле.        Ведь это место, по сути, коробка из сплава, способная выдержать воплощения и их силу. По крайней мере на это был учет при его создании. Пробьют ли стену или нет, ещё не проверялось, и не хочется проверять. Федерация зашел сюда добровольно, понимая важность его нахождения здесь. Ведь здесь он сможет проконтролировать последствия гнева и, конечно же, не навредить себе. Все эти цепи, ремни и куча ткани, будто он в коконе, нужны были не для того, чтобы удержать, а чтобы защитить от самого себя. Понимание того, что так он быстрее поправится, не отменял того факта, что это будет столь мучительно. В металической комнате, Россия заперся на целый месяц. И если первую неделю он еще лежал спокойно, так как залечивал внутренние части, то стоило телу дойти до момента, когда он восстанавливал нервы, отвечающие за его чувства боли, в этот момент начался ад. Эта боль, будто бы его заново сжигают, не прекращалась в течение 2 недель. День за днем, час за часом, будто пинцетом вырвали нервы, кололи иголкой, прижигали открытые участки. И если бы его просто раскромсали как фарш, было бы и то не так не больно и долго, как сейчас. Ведь, как говорилось, огонь – злейший враг воплощений, опускающий их до уровня смертных. Такой долгий процесс восстановления почти сравним с человеческим, а с их ощущением времени и резкими чувством уязвимости в жизни, это настоящий удар под дых. И люди знали, что в таком состоянии Россию надо связать, изолировать куда подальше, ибо он будет стараться заглушить эту адскую боль, делая себе больно в другом месте. Бить ноги, спину, живот, лишь бы отвлечься. Будет срываться на людях и каждый день убивать по 5-10 человек. Срываться, мешать работать, давить феромонами так, что на тот свет отправится ещë пару людей. В таком состоянии действительно легче изолировать. И Россия добровольно согласился на это! Ведь когда его связали, он знал, что он просто физически не сможет сам себе навредить и тело восстановится быстрее. Так что, он был в плюсе от этого. И вот, когда настала последняя неделя лечения, он вышел оттуда. Тело еще не до конца восстановилось, было пару недочетов в ногах, но эти симптомы в своей сути поверхностны, и он больше не чувствует той прежней сильной боли. Ему нужно спешить. Отец слишком долго его прождал. 

***

      Коридор был узким, с железными окнами без штор, как в заточении башен, только с маркой личной коммунистической власти. Ну, по сути это и вправду его личная тюрьма в каком-то смысле. Союз шёл неспеша, с той своей холодной отстраненностью которую привыкли видеть все. А сзади секретарь шел хвостиком за спиной и бормотал про совещания, цифры, даты, голос того был ровный, организованный, как и положено бюрократу тех времен. Он говорил и гворил, будто бы специально проверяя нервы своего начальства на прочность, пока судьба не решила его спасти и он не увидел, что русский остановился. Слова перестали слетать с губ, потому что у Союза была одна привычка. Он мог остановиться на секунду и такое поведение говорит о чем то большем, чем какие-то обещания.       Внизу, во дворе, шли интересные спарринги, деревянные латы, удары, хриплое дыхание. Много парней, которых учили ломать людей как щепки. Тренировочная зона которую СССР приказал построить специально для одного участника. Он не рассчитывал что сможет наблюдать именно с этого окна. Он просто распорядился чтобы эта зона была. Ведь физическая подготовка не меньше важна чем интеллект. И среди кучи боровшихся межд собой людей, был Россия, который стоял в центре,  будто ему было скучно. Он не бросался на кого-то как некоторые, не показывал агрессию. Просто принимал удары и парировал их назад с поразительной для человеческого глаза точностью. Для обычного наблюдателя, это выглядело бы как мастерство или равнодушие. Для Союза, способ прочитать намерения России. Для самого младшего русского, это был скорее спектакль, в котором он не понимал кого играет. Просто опускать свои способности до уровня человеческих рефлексов было скучно. Но выбора ему не дали. Сказали учиться, он учится. Нет его вины что его преподаватель человек. Он 100 раз бы предпочел спарринг с воплощением, будь у него такая возможность. Хотя бы с отцом. И словно судьба, по спине будто холодок пробежал и он почувствовал взгляд со стороны. Не легкий и не случайный взгляд что режет на части. Осмотревшись по сторонам он нашел его источник. Союз не сводил с него глаз, и в этот момент, для других людей происходит моментальное преображение. У России мгновенно исчезала вся лень и отстраненность с которой он недавно спарринговался. Лицо, которое до этого было мягким и обычным, словно маска из шелка, моментально стало другим. Глаза сжались, рот собрался в щель, плечи затянулись, тело сделалось проворнее и излучало опасность. Инстинктивно все это прочувствовали. Это уже не тренировка, а смена режима. Русский всю жизнь чувствовал этот переключатель под кожей, как чужой рычаг над своей головой. А рука что его двигала, принадлежала отцу.        Медленно, почти бесшумно, 15 летний Россия перехватил атакующего его парня, который был в два раза больше него. Россия обрушил на плечо солдата одну хватку, как будто проверял на прочность. А затем, с жуткой для присутствующих хладнокровностью, коленом ударил в руку снизу вверх так, что по всему двору пронёсся сухой звук, не рёв, не плач, не крики боли, а просто звук хрустнувшего локтя.        Солдат согнулся, не сразу поняв, что это было. Рука вывернулась, лицо исказилось от боли и послышался истошный крик. В этот же момент кто-то крикнул от шока, кто-то отскочил, но Россия не шелохнулся. Его губы едва дрогнули в смешке, будто он оценивал результат его труда. Спрашивал у мира «как тебе?». И мир ответил ему ужасным воплем солдата, который осознал, что ему только что сломали руку. Союз остановился у окна ровно на столько, чтобы увидеть эту яркую сцену. Секретарь все это время молчал, потому что у них было неоспоримое правило, не мешать ему наблюдать. Для СССР, этот бой был лишним поводом задаться вопросом, «может ли этот ребёнок в будущем создать пробой в системе?». Для России же, весь мир был в лице Союза, на который он всегда тайно рассчитывал и вдруг, он обратил на него внимание. Не жалость, не гнев. Тонкая, деловая оценка, но это все же внимание. Как будто те несколько секунд обозначили его как нечто, что заслуживает наблюдения, что находится в поле зрения одного важного, холодного взгляда. И СССР ушел, оставив в окне после себя пустоту, куда ещё какое-то время смотрел Россия. После спарринга, примерно на следующий день, как обычно русский зашел в кабинет Союза по делу. Снова бумаги, графики, поставки. Он говорил резкими фразами, стараясь заглушить эхо двора. Союз не поднимал голову, не менял выражение лица, для него это был служебный акт. Но потом, ровно там, где разговор должен был продолжаться про цифры, Союз неожиданно остановился и прервал работу двумя холодными словами. Без эмоций, без оценки. — Зачем ты это сделал? — спросил он голосом, словно машина без чувств. Россия отмахнулся и ответил в своей привычной манере молодняка. — Он меня бесил. Вот и сломал. — Грубо и вроде бы всё понятно. Ребячество. Но Союз посчитал ответ не искренним и поверхностным, а рассчитывал он получить полный ответ. — Нет. Я спрашиваю, почему ты его не добил.       Фраза, и резкая тишина. Его интонация не несла ни осуждения, ни поощрения. Это была просто констатация факта. Это был вопрос не беспокойства об желаниях сына, а простым вопросом о не завершенном деле. Но без ответа, этот разговор закрыт. Русский промолчал. Для России этот вопрос была как искра пробежавшая по телу. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось. Нет, не страх, не радость, но внимание, которое он выжидал годами. Этот на первый взгляд простой вопрос означал, что действия России оценили не просто как насилие, не как попытку привлечь внимание и уж тем более какой-то вызов. К Федерации отнеслись по другому. Интересовались. Это дало России намëк на мысль, что он способен быть также важен для кого-то, кого сам же определил неприкасаемым. Контраст был заметный, учитывая что лишь совсем недавно СССР выдал приказ возвращаться с того адского трудового лагеря. В голове России началась тонкая, но беспощадная борьба сердца и логики, как это называют люди. Если он смог заставить Союза обратить внимание одним промахом, то можно идти дальше. Если взгляд этой страны считывался полным безразличием, но всё равно фиксировал его, Россию, то в этом и было подтверждение его желанию. «За мной наблюдают». И это наблюдение для него дороже любой ласки и похвалы. Это внимание = валюта, которую он никогда не имел. От осознания этого факта, сердце забилось быстрее. Казалось, он что-то почувствовал. Что-то теплое, что-то внутреннее, под ребром укол боли, приятной и нарастающей. Это чувство поверхностно, но кажется, что глубоко внутри есть что-то, что и опаляет его жар по всему телу. И Союз не мог не заметить эту перемену, но предпочел проигнорировать. Для России же первым желанием было проработать эти новые ощущения. Он просто только что осознал, что весь жар внутри него и все его разрушения, которые он творил до этого, могли быть адресованы только одному получателю. Это ощущение было почти чужим и родным одновременно.        Россия вспомнил детство. Голоса, пустота, тренировки, холодные руки. Осутствие чего бы то ни было тёплого. Он вспомнил, как в моменты голода он делал такие вещи, чтобы проверить свои попытки, но никто не смотрел. А тут, один взгляд – и весь мир сдвинулся. В этот момент, русский принял решение прозвучавшее в голове, ровно как приказ самому себе. Если от него зависит внимание отца, значит оно будет только его. Не любовь, не дружба, не требование взаимности, только ясное и отчëтливое «собственность». 

Он мой и только мой.

      Это не был мимолетный порыв. Это была программа, чистая и хладнокровная, записанная в мозгу как единственный выход из внутреннего темного колодца, зарытого где-то глубоко внутри него. Его лицо не выражало каких-то эмоций. Он говорил спокойно, ровно, как всегда. И внутриц больше не было сомнений в своих желаниях. Теперь каждое действие, каждая остановка, каждый сломанный звук чужих костей, всё это станет жестом в адрес одного наблюдающего. Для Союза разговор был закрыт за минуту, он вернулся к бумагам, к поставкам, к своей привычной рутине. Забыл об этом также быстро как и вспомнил. Для России же это была точка невозврата, которую он наконец-то поставил. Он думал, что такая точка должна быть яркой, запоминающейся и смешаться с каким-то событием, но все оказалось гораздо проще, что он даже удивился самому себе. Русский встал и поспешил уйти.       Союз не знал что сделал, он просто произнёс фразу по делу и тем самым дал России то, чего тот жаждал. Подтверждение значимости, хоть и холодное, хоть и служебное, но внимание. Для коммуниста это просто слово, для России — причина жить. Одержимость, которая родилась в пустоте и сделала мир узким и понятным: «только он и я». Ведь, как иначе могло сформировать дикое необузданное, но скрытое желание внимания от того единственного, кто был таким же как и он сам. Ни один человек не воплощение, это другое, это и есть то, ради чего пришлось бы терпеть столько лет. И Россия теперь понял зачем. Все ради того, чтобы понять, что у него есть эмоции, что он живой, и жив он только благодаря отцу. И никто и никогда не отберет это «моё». 

***

      Первое пробуждение двух лежавших от реальной усталости стран. Германия проснулся раньше и сам не ожидал, что так вымотался, что уснул аж на пару часов подряд. Но все равно по струнке. Поднимаясь с кровати и приняв сидячее положение, он все же посмотрел на того, кто лежал справа от него. Спавший, растрепанный Америка, удививший своим крепким сном в данный момент. Хотя, учитывая что они целых два дня не вставали с постели и занимались лишь сексом, ничего удивительного. Для воплощений, единственный способ достичь уровня чувств и тела как у людей, это контактировать на прямую с такими же воплощениями. Секс со страной мог быть выматывающим уже к концу дня, но у американца ещё либидо высокое, поэтому вышло на день полтора. Хотя он мог и больше. Будь это человек, США не смог бы удовлетворить себя также хорошо как с немцем, он слишком сильно хочет чувствовать кого-то рядом. Человек для воплощений пустое место, даже в каком-то смысле буквально. Страны способны ощущать друг друга, но человек для них, словно призрак, которого они, хоть в упор поставь, с закрытыми глазами не почувствуют. От его прямого присутствия заметят едва только дыхание и температуру тела. Восприятие идёт лишь на себе подобных, а на людей не так остро. Помимо обычного слуха и зрения, чутье и феромоны не видят тех. Поэтому занимаясь сексом с человеком, американцу всегда казалось что он трахает чуть ли не воздух. Мда, такое себе удовольствие. Искать партнёра среди стран тоже не самое приятное дело, но эти двое нашли компромисс. Как они к этому пришли, уже и не вспомнят. Только то что оба захотели, сделали и даже не обсуждая продолжали делать это все чаще и чаще. Продолжались эти необговорённые встречи чуть больше десяти лет. Что же, по крайне мере американца все устраивало.        А что думал об этом сам Германия? Ну... он и сам не помнит почему, но Штаты был его... идеалом? Трудно это назвать в определённом ключе но да, в какой-то степени он брал с него пример. И началось это даже раньше чем он с ним начал трахаться. Сейчас, обоих устраивало то что они нынче имеют, может ли выйти из этого что-то большее? А влюблялись ли воплощения в друг друга? Люди это другое, а страны? О таком записи почти не сохранились, а если и было, то вряд ли такое раскрывали. И самого главного ответа на вопрос нет. «Как это на них влияет?». Ответ на этот вопрос будоражил своей неизвестностью, и одновременно пугал. Потому что последствия могут быть самые разные. От обычного срыва до попытки убить друг друга. Государственно или лично, вопрос хороший. Самый лучший вариант из всех возможных, это просто вылечиться, но тут нет и шанса. Никто в природе не слышал, чтобы воплощения избавлялись от своих патологий. Хотя, не слышал, не значит что этого не было. Германия видел, что такое возможно, но это такая редкая возможность, удастся далеко не всем. Нужны особые условия которых просто с рождения нет у многих. Что и ставит вопрос возможного лечения в тупик.        Пока США мирно сопел в кровати, немец успел сходить в душ и переодеться. Тот вымотался похуже человека. Отоспится ещё час и будте свеж как огурчик. Немец пока не ушел, посмотрел на спящего Америку и не понял, как подумал что. 

А когда спит, не такой уж и страшный.

      Медленно Германия приблизился к нему и рассмотрел лицо ещё раз, хотя видел его уже раз сто. Острые ключицы, крупное телосложение и широкие плечи. США всегда был более... идеализированным. Его синие, насыщенные глаза выделялись среди воплощений, впрочем, у немца они не менее уникальны. У Германии волосы не светлые, как это когда-то связывали с внешностью немцев. Но глаза. Если у американца они синие, то у него красные. Хотя проще сказать, это бордовый и один из оттенков карего. Вот это вот скорее всего было наследственным. Но у людей по природе такого не бывает. Ведь так? И вопрос за вопросом, цепочка за цепочкой, Германия приходил к подозрению, которое, если бы услышали другие страны, подняли бы его на смех. С большей вероятностью. 

*** 

      Ему тогда было лет 13, а он уже был умён не по годам. Никаких лишних слов, идеальный образ, лицо своей страны, представитель. И при таком статусе, частые встречи были не только со строгими и ответственными военными и политиками, но и с парой гиен, тащивших удачную золотую падаль в свой кабинет и чудом все ещё в живых. Но как показывала практика, ненадолго. И немец научился жить в таком мире, среди политики, где, как он полагал, его место.        Момент, когда в немце пошел зародыш чего-то другого, не допустимого для них, начался с того, что один из людей, слишком болтливый, слишком пьяный, слишком пока ещё живой, позволил себе лишнее. Чудо что он вообще попал на встречу стран для парижского пакта. И, слава богу, не принимал личного участия в момент окончательного подписания, ибо болтливый язык донес бы то чего не надо. Может, у этого идиота и не было какой-то важной информации о делах их воплощения, которое он мог бы по пьяни взболтнуть. Но кое-что на предыдущем совете он все же увидел, и, видимо, не соизволил молчать об этом. Болтуны долго не живут. Ну, а Германии как обычно, ничего не осталось кроме как подслушать эти разговоры и забыть об этом. Так часто бывало, он слушал чужие истории, а потом стирал из памяти. А спустя пару дней, тело этого болтуна на виселице с подписью «коррупция». И этот раз, вроде, не должен был стать исключением. И не стал. Спустя две недели, этот политик с длинным языком, сидел в тюрьме в ожидании казни. Но вот то, что он взболтнул будучи пьяным с таким же коллегой, вроде бы и было мелочью, однако для младшего немца оказалось интересным событием, требующим внимания. Этот недополитик, рассказал занимательную историю с собрания, где их воплощения ярко общался со своим союзником.       По его словам, Япония во время не большой встречи смеялся, отводя какие-то не особо полные смысла глупости. И, кажется, Рейх к такому уже привык, раз не реагировал. Не реагировали и политики, считая не вмешиваться. И все бы продолжалось и так, если бы Япония не начал раздражать уже другие воплощения, сидевшие рядом. Японец вкинул, что в глазах тринадцатилетнего мальчишки, которого он видел, учитывая, что японец был единственным, кто в реальности видел Германию, отражается взгляд Рейха. Он намекал на их схожесть. Сказал тихо, но не настолько тихо, чтобы не услышали уши, для которых каждая мелочь была оружием. Оружие используемое против врага.        Германия был тогда ещё ребёнком, достаточно большим, чтобы понимать слова и важность личной информации, и достаточно наивным, чтобы не понять смысл. Насколько он его знал, Рейх не любил повышать голос, не любил размениваться на дешёвую ярость. Он был холоден как скальпель, и ровно так же опасен, смотря с какой стороны он на тебя посмотрит. Рукоять или лезвие? Возможно для многих в тот момент, кто уже и так раздражался от болтовни Японии, реакция Рейха не была какой-то удивительной. Азиат всех достал, и тот, у кого с ним рабочие отношения, решил напомнить ему о правилах. Весьма грубым но доходчивым способом.  — Видеть во взгляде этого животного отражение моего, значит быть слепым. Глаза я полагаю, вам ни к чему.       Прозвучало это так, словно он делал замечание о столовых приборах, а не о человеческих органах. Дальше ничего не последовало. Ни удара, ни исполнения угрозы, только пауза и взгляд. Этого хватило. Для других воплощений всё выглядело привычно. Рейх был строг, холоден, презрителен. Угроза? Обычное дело. Её забыли в ту же минуту. Никто не удивился, никто не заподозрил. В их мире подобные сцены растворялись в общей жестокости. И вот этот момент как раз и привлёк внимание Германии. Никто ничего не заметил, а ему показалось. Что он точно знал, так это то, что отец обычно игнорирует его существование. Его безразличие было тотальным, равномерным, почти механическим и будто так и должно быть. Он не тратил слов, если в этом не было выгоды. И если презирал, то молча. Зачем же эта фраза? Зачем угроза? Зачем уделять внимание тому, что не заслуживает даже взгляда? В голове мальчика впервые зародилась трещина в идеальном образе воплощения. Если это равнодушие, зачем что-то сказал? Если презрение, то почему не добил? Если маска четко очерченная. Что же под ней? Германия перебирал варианты, как перебирают оружие. Быстро, жёстко, не задерживаясь. Ответа не находил. И тогда впервые допустил мысль, которую не следовало допускать.

А если это другое?

      Если не ненависть и не равнодушие. Что-то ещё. То, что нельзя называть. То, что скрывается так тщательно, что любое лишнее слово – уже большая опасность. Он начал наблюдать и даже допустил мысль начать проверять. Германия знал, что подобные вещи, как его предположения, проверяются только на мелочах. Немец давно заметил в голосе, как они чем-то похожи, только манера разная. И неприметное совпадение было в том, что ещё ломкий голос иногда срывается на те же интонации, что у Рейха. Люди этого не слышат, они глухи к подобным оттенкам. Но воплощения слышат всё, даже такую мелочь. Германия нарочно произнёс последнее небольшое докладное слово вслух, слегка растянув звук, как это делал старший. Для секретаря рядом, ничего необычного, дисциплина, всё чётко и идеально, как и всегда. И не скажешь что 13 летний мальчишка. Но Рейх после этого остановился мгновенно. Его взгляд, всегда полуприкрытый равнодушием, резанул как лезвие. И молчание, к которому все привыкли, осталось, но взгляд изменился. Немец не мог не заметить. Солдаты даже не обратили внимания, но Германия уловил то, что предназначалось не им. Отец не должен был реагировать так быстро и уж тем более на такую мелочь. Но он отреагировал. Всё для остальных — пыль. Для Германии — сигнал. Юный Германия впервые сталкивается с тем, что в логике отца есть изъян. Трещина. А если в идеале есть трещина, значит там что-то спрятано. Он опустил голову, будто бы смиряясь и принимая немое предупреждение отца. Но в глазах вспыхнула мысль:

Он слышит. Он замечает. Он не равнодушен. Но скрывает.  

      И год за годом, до рокового 1945 года, с каждой новой мелочью пазл складывался в единую картину. И тогда Германия понял, что какая-то истина здесь есть, но её прячет сам Рейх. Это стало его новой одержимостью, которую он приобрел на долгие годы. Это не любовь, не привязанность, в их мире такие слова были лишены смысла. Правильнее определить это необходимостью докопаться до того, что скрыто, вывернуть на свет, сделать своей тайной. С этого момента в голове юного Германии родилась мысль, которая не покидала его больше никогда.

Он что-то скрывает именно от меня. И если я найду правду, она будет принадлежать мне, и только мне.

      И именно этот пазл, который он собирал, хоть и вылилось в целую картину, но в картину с брешью и с тяжелой рукой. Сколько не присматривайся, а истинно нарисованное понять тяжело. Но Германия не из тех кто сдавался перед трудностями. Ведь он давно начал подозревать, что он мог быть родным сыном Германского Рейха. И, хоть он отрицает, возможно, это взято из тайного желания иметь внутреннюю опору в лице родителя, хотя стран вообще сложно назвать хоть каким-то родителем. Все знали, тело воплощений не бесплодно, они в этом убедились уже кучу раз ещё в прошлых эпохах, когда страны вообще не обращали на это внимания и спали с новым человеком почти каждый день. Все зависело от огромной удачи. Так что варианты их родства имели место быть. Даже с вероятностью с 0,1%, но не равен нулю. В прошлом фриц не раз утверждал, что Германия для него лишь приёмыш, которого тот не по своей воле вынужден выкормить, вырастить, ещё и учить жизни воплощения. В общем, сплошная головная боль и заноза в одном месте, которую старший немец вроде как игнорировал и принимал минимально требуемое участие. От СССР в этом подходе они почти не отличались. Именно после того случая, когда Германия подслушал того политика, и начались первые подозрения или скорее надежда. Вроде бы мелочь, но уже зажженный фитиль. И, если оглянуться в прошлое в целом как на общую картину, в отличии от остальных «отцов» Рейх был пусть и строгим, но не наплевавшим на существование преемника, по крайней мере в масштабе воплощений. В мире же людей, это все еще считается неправильным. Германия знал одно: за всю его жизнь, от отца любви он не ждал и не получил, но факт того, что фриц помнил о нем, а в день его рождения вообще не трогал и давал выходной, можно считать своеобразным вниманием. И это довольно тёплые отношения в их мире. В половине своём, воплощение и преемник вообще не контактируют друг с другом, вплоть до смены власти, и так, это одноразовая встреча. Иногда они недолюбливают друг друга. У нациста же такого отношения, к его удивлению, не было. О нем всегда помнили, хоть и игнорировали. Даже при схожем подходе и к нему и к ГДР, корни этих отношений отличались. И, кажется, ФРГ в то время смог до него докопаться.        С Союзом и Россией ситуация плюс минус была похожая. Было иронично, что именно не связанных кровью Союза и Россию многие искренне принимали за кровную родню. А на деле же, это было просто невероятным совпадением. В то время, как немцев все считали приемными. Ведь многим верилось, что именно небольшая близость СССР к людям сделала его более похожим на них и именно он имел все шансы завести родных детей. В то время как Германский Рейх был ближе к европейской аристократии, которая никогда не воспринимала детей как таковыми. Рейх был из числа тех, кто считал, что прикосновение к человеку может быть унизительным, словно коснуться свиньи. Так его описывали Германии другие воплощения, что знали фрица. Вышло забавно что, подозревая в кровной связи одну пару отца с сыном, они не заметили у себя под носом настоящих. И, раз об этом до сих пор никто не узнал, значит получилось сохранить это в тайне. Рейху получилось сохранить это в тайне.        Мысли о предшественнике пробегались одна за другой. Пару захлестнувших воспоминаний, и среди них он. США, который мирно лежал возле него. Скажите ему, что он так будет делать лет тридцать назад, он бы счел человека сумасшедшим. Рука непроизвольно потянулась его разбудить, или коснуться его лица, или… немец и сам не знает зачем, но он остановился. На лице ни тени эмоций. Хотя, что он должен чувствовать? Он признавался самому себе, что к Штатам практически ничего не испытывал. Ну, есть что-то мелкое, как питомец которого ты завёл забавы ради, но это не заставит его совершить опрометчивые поступки. Он не настолько слабоволен, чтобы поддаваться на уговоры и психологические манипуляции Америки. Немец убрал руку, так к нему и не притронувшись, и когда встал чтобы уходить, бросил взгляд на валяющиеся у ног кровати вещи. Негоже оставлять такой бардак. Германия подошёл к лежащим вещам и стал собирать их один за другим, затем аккуратно складывая. Стоило пальцам очень осторожно и незаметно потянуться к карману пиджака, чтобы забрать то, что Германия хотел, как его резко перехватили за кисть. Он даже отреагировать не успел, как почувствовал, что Штаты схватил его одной рукой за кисть, а другой за шиворот одежды и резко потянул назад. Он даже ничего не заметил и не услышал! Рефлекторно немец напрягся и закрыл руками лицо, готовясь к атаке, но, ничего не почувствовав, открыл лицо и увидел перед собой, а точнее над собой Америку. Злого, оперевшегося одной рукой об кровать, другой державшего его кисть. США поймал его прямо в момент кражи и злился на попытку воровства, потому что он не позволял ему брать его вещи.  — И что это мы надумали? — холодно и без эмоции спросил Штаты. Он чуть сильнее сжал его кисть, чем вывел болезненный прищур у Германии, но тот не растерялся.  — Ты не спал.  — И хорошо что не спал. Говори. Что ты собирался делать с ключами? — Америка ещё чуть сильнее сжал, но лицо немца не дрогнуло.  — Разве не ты дал мне возможность? Я хочу отплатить. — ответил немец и улыбнулся довольной, садисткой улыбкой. Это даже более райское наслаждение, чем их недавний секс. Нет. Врет. США, конечно, больше кайфанул от секса, но черт! С этой довольной мордашкой, ждущую новую игрушку, с глазами, горящими от предвкушения садизма, ни что не сравнится и не спутается. Штаты не смог сдержать свою фирменную, пугающую улыбку, представляя, на какие только фантазии способен пойти немец.  — Хорошо! Раз я сам позволил. Но не сломай его. — предупредил американец и наконец-то отпустил Германию.  — Постараюсь.        США встал с него и наблюдал, как тот собрался и ушел. В последний момент подумал, что, такое ещё можно допустить. Германия пытался украсть ключи от квартиры, где лежал Союз. Только Штаты сам имел к нему доступ, и ключ был на порядок сложнее обычных. Такой хрен взломаешь. Было странно что немец вдруг решил отомстить коммунисту, хотя в начале отказался. Впрочем, это не его дело. Потому что по глазам он видел, Германия и вправду хотел отомстить. Сильно, но, видимо, держал маску строгости до этого и сейчас решил, что лучше все опустить. 

Ну, если это поможет ему. Почему бы и нет?

От страсти до садизма один шаг…