Бегство — мой единственный выход.

      Он лежал так, как если бы тело было помехой для глаз, ведь Союз не собирался уходить. Не только потому что не мог, или боялся дороги, он просто в какой-то момент перестал планировать будущее. Диагноз, услышанный три дня назад, был как приговор с номером. Лейкемия уменьшила его время и вместе с тем, убрала иллюзии о долгой и счастливой жизни. О надежде. Он уже смирился с тем, что умрёт, и давно научился принимать удары так, как принимают холод. Смиренно. Но, как США помнил, этот стержень был очень и очень гибким. Он все еще не сломался. Да, он был на грани, но ещё не сломался пополам. Как будто не хватало маленького толчка, чтобы он окончательно разбился. И держал этот стержень лишь одна мысль — не проиграть самому себе. Это не было надеждой на спасение, это была личная мелочь принципа, которую он всё никак не хотел признавать. Но которую всей душой принимал, каким бы тяжелым оно ни было. Принцип — не дать смерти довести до абсурда то, что пытались сделать с ним. Он уже не бежал к свободе, но и не уходил от поражения. И всё же он не хотел уйти отсюда своими собственными руками. Никак не мог доставить такого удовольствия США или России, которые сделали из него игрушку. Он не хотел, чтобы их последняя картинка о нём была картиной его тела в пустой квартире, в одиночестве и с перерезанным горлом. Это было что-то маленькое, почти капризное, но все ещё значимое для него. Щепотка гордости, уйти из жизни не самому, а от рук врага.        Его оставили связанным и побитым в комнате, где был тусклый свет, шедший от лампы без абажура. По идее, он лежал даже довольно свободно. Руки связаны только у кисти, ноги тоже связаны у щиколоток. Но попыток освободиться не предпринималось, он был слишком сломлен и побит, только вырубился и остался в позе эмбриона. Это естественное положение, которое принимает любой человек, когда пытается защитить свое тело. Чаще всего руками прикрывают либо лицо, либо голову, либо шею. Союз прикрыл лицо связанными руками, а ноги прижал поближе. Спина ещё горела, старые раны, которые запомнили прикосновения огня, не будут заживать ещё долго. Да и заживут ли вообще, учитывая, с какой периодичностью посещал его США. Пальцы с трудом гнулись, ногти где-то частично подрезаны, где-то отсутствуют под корень. Сами руки также дрожали покрывшись гематомами. Все тело пульсирует от тупой боли просто везде. Он выглядел еще хуже чем в тот раз, когда Германия увидел его связанным на полу пару дней назад. Синяки опухли, фингал над правым глазом стал слегка спадать, но все ещё не до конца. Кожа ужасно бледная, вся спина – кровавое нечто от кучи порезов и высохшей крови и голый. А посмотришь на спину, можно даже посчитать количество позвонков, настолько он исхудал от стресса и болезни. И голодом его морили видимо тоже. Кажется, США просто бросил его умирать тут после реакции немца. Падать хуже уже некуда. И, кажется, по времени сходится, либо сегодня, либо завтра к нему должен зайти Штаты. Чтобы продолжить своё веселье и наконец-то завершить начатое дело. Подарить отрубленную голову Союза в прекрасной, белой подарочной обертке с бантиком и подписью «для России».        О какой надежде идет речь, кроме как принять смерть с поднятой головой. Помочь не собирался никто. Россия? Сменить нож на молот? Обхохочешься. Надо вытравить из головы все ненужные мысли. Потому что даже на эти мысли не было никаких сил. Из потока глухих мыслей, которые даже мыслями назвать сложно, скорее какой-то кашей. В дверь неожиданно вставили ключи и повернули замок. Она открылась. Русский за жмурился от страха и замер, ожидая что Америка кинет какую-то свою реплику, или же просто со злости на нём сорвется. Но ничего не было слышно, лишь открытая дверь и тишина. Это сразу привлекло внимание Союза, и он решился посмотреть в сторону выхода. В проеме двери стоял тот, от кого он не ждал ни сострадания, ни что либо ещё. Это был один из тех, кого он считал просто нейтральным. Это было воплощение, чей голос он слышал в последний раз помимо Штатов. Германия молча осмотрелся и только потом подошел к нему. Даже когда он подошел к русскому вплотную, тот никак не отреагировал, лишь поднял голову и смотрел, ожидая действий. Да и что в его ситуации вообще можно сделать? Обессиленный, побитый и связанный человек ничего не сможет сделать. Немцу же его безразличие то ли не понравилось, то ли он думал, что тот сошел с ума, но взял и слегка пнул Союза по спине, чтобы тот очухался. Да так удачно попал по ране, что тот аж ахнул от боли. И не просто тронул же, а ногой пнул. Прикасаться к нему руками немец не хотел. Это отвратительно. Не потому что это сломленное, бывшее воплощение, а просто потому что весь грязный, не мытый и в крови. Поэтому лишь присел на корточки и посмотрел тому в глаза. Русский читал в них отвращение и злость. Тот это не скрывал. А раз у него оказался ключ от двери, то это было разрешено самим США и, к нему пришли за продолжением. Союз ожидает худшего, ведь глаза не врут. Германия наверное уже представляет какие пытки над ним совершает. А потом хохочет вместе с Штатами где-то в белом доме под виски.       И как будто прочитав его страх, Германия все же решил прикоснуться к нему. Да не абы как, а взял и схватил русского за горло. Немец был крупнее, выше, а главное — сильнее. Он с легкостью поднял его, держа за горло, но все еще не душил. Лишь удерживал, чтобы тот держался вертикально и доставал хотя бы коленами до пола. Но дышать от этого полноценно свободно не получалось, и Союз глотал ртом воздух, пытаясь отцепить руку с шеи. Но это были бесполезные попытки и трата сил. Ему не перекрыли кислород, но слегка удерживали, чтобы было очень дискомфортно дышать. — Я бы с радостью вырвал тебе язык и придушил, но…       Не закончив предложение, немец расслабил хватку, и русский всем телом упал на пол, после чего начал кашлять. Он все не понимал, что тому надо. Это вызывало страх неопределенности. Ожидал, что его придушат. Что он милосердно пришел закончить дело, дабы тот дальше не мучился. Как хозяева усыпляют собак, чтобы те ушли без боли. «Вполне милосердно» прошлось в мыслях русского и ему вдруг стало так, до истеричного смешно. Но порыв он сдержал. Однако поведение воплощения, вызывает кучу вопросов. Он взглянул с непониманием в глазах. Немец все ещё холодно наблюдает, но приседает, чтобы быть с ним на одном уровне, и смотреть тому прямо в глаза, от чего русский вздрогнул. Увидев, как тот достал из кармана блеснувший нож, Союз зажмурился, ожидая удара в шею, но вдруг почувствовал, как в руках стало легче. Перетертая от веревок кожа горела, но… его освободили. Развязали, чтобы тот мог хотя бы двигаться. Союз моментально прикрылся руками. Он не забывал, что сидел перед немцем полностью голый. Смог прикрыть лишь интимные части и дальше наблюдать. Германия встал и пнул в его сторону зелёный пакет, который до этого принёс и кинул на пол. Там русский увидел одежду в виде серых штанов и футболки. Не более.  — Зачем… ты это делаешь? — в недоумении спросил он. Его голос был хриплым, болезненным. Было очевидно что он посадил голос от постоянных криков боли и того что не пил довольно долго. — Я считаю, что те времена помогли мне встать на ноги. Это просто возвращение долга, больше я тебе ничего не должен.        И вдруг у Союза что-то щëлкнуло. Больно знакомый тембр. «Помог мне?» Он не помогал активно ФРГ в свое время, благодарить его не за что. Помогла он только… Это не Германия. Германия говорит по другому… Тот, кого Союз считал своим временным субъектом в прошлом, им и являлся. Но.. он знал долги иначе, он знал цену оказанных услуг и цену благодарности. За прошлое, когда Союз прикрывал его интерес, когда мир требовал жёстких решений с его стороны, он хранил счёт.       В голове эхом отозвалось: «Я считаю что те времена помогли мне встать на ноги». Это говорил ГДР. Его голос, его забавный акцент из твердого «т» на русском языке. Почему-то только сейчас Союз понял, что патология немца – это раздвоение личности. ГДР не исчез. Он ещё там, внутри ФРГ. Они оба не слились до конца, и помогал ему именно ГДР. Союз это даже прочувствовал. Неужто это что-то наследственное от народа? Или это кровное? Германский Рейх также страдал от этой патология, но это не спасло его от участи быть разделённым между странами-победителями. За это ФРГ его ненавидел, он был привязан к старшему немцу. ГДР же ничего не чувствовал. Возможно, ФРГ позволил брату помочь ему, но при условии что это будет один единственный раз. Что же теперь дальше?  — Я убрал всех людей, и путь свободен. Дальше, ты сам по себе.        Германия, не обращая на него внимание ушел глубже в квартиру, поближе к окну. Именно отсюда, пару месяцев назад США скинул студента, перед этим вырвав ему язык. Америка довольно красочно рассказывал об этих событиях, словно делился успехами в дрессировке своего питомца. Забавно что такой мелочью, американец любил делиться во время секса. Он конечно знал, что Штаты обожает хвастаться долговечностью очередной игрушки. Особенно с Кореей, который также не далеко ушел в схожем хобби. Но, про коммуниста он не особо распространялся. Об наличии новой игрушки он говорил, но что это был сам СССР, Германия не знал до самого последнего момента пока тот сам ему его не показал. Так что да, ФРГ был не слабо удивлен, хоть и не показывал каких-то эмоций. Зато эта сцена помогла ему наконец-то поставить точку там, где он колебался. Он долгое время наблюдал и готовился, а случай с русским лишь мелкое дополнение укрепившее его решение. Немец оставил Союза справляться дальше самому. Он и так сделал многое, лишняя помощь может обернуться проблемой и ему самому. Так что это был максимум, на который немец готов был пойти не в ущерб себе. Союз же все еще сидел на полу. Было странно что он еще не задвигался и не побежал сверкая пятками. Он осознавал свое тело медленно, пытаясь сжать руки в кулак. Выходило довольно слабо. И, хоть он был свободен, вот она, заветная дверь открыта. В голове крутилось лишь:

Поднимайся. Ну же! Да двигайся ты.

      Но тело его не слушалось. То ли он настолько ослаб от насилия, что тело, просто почувствовав каплю свободы, решило набраться сил. То ли ему настолько страшно от возможных последствий. Он и сам до конца не разобрался. И, возможно, он бы так и дальше сидел в прострации, если бы его не привели в чувство. Это был Германия. Он не сделал ничего такого, даже не прикоснулся к нему, но то что он неожиданно зажег сигарету и его близкое присутствие, которое Союз ощутил, помогло отвлечься от ненужных мыслей, и тело наконец-то начало его слушаться. Взяв одежду в руки, он попытался встать и чуть не пошатнулся. Постояв ещё пару секунд для удержания баланса, он сделал неуверенный шаг. И ещё один и ещё. И он пошел. Сердце работало тяжело, крови не доставало постоянно, мышцы истощены, каждый шаг давался с хрипом. Когда он пошёл, шаги были короткие. Мышцы ног ещё не вернули себе силу, сухая кожа над коленями тянулась, бедра были тонкими, но беда не в этом, а в том, что сердцу было тяжело. Он дышал быстро, считая шаги как прокрутки механизма. Каждый вдох как проверка. Он должен двигаться. Да двигайся! Руки держались внизу, пальцы чуть искривлены, хват слаб, остаток стольких переломов, тугие суставы, но руки работали. А это главное. Он ещё не так беспомощен, как думал. И он пошел, медленно набирая скорость.        Союз сбежал, бежал куда глаза глядят. Германия смотрел ему вслед и просто вздохнул от того, как эта ноша спускается с плеч. ГДР затих на время, обещая что утихомирит свои громкие возмущения вплоть до тех пор, пока они не завершат свое дело. И все ради того чтобы отдать последний долг СССР за помощь в послевоенное время. Немец достал бутылку, которую принёс с собой, разлил на пол и, как только закуренная сигарет почти закончилась, он кинул её прямо на вылитый керосин, пронесенный из под бутылки коньяка. Он сразу же закрыл двери этой проклятой квартиры, надеясь, что огонь сотрет все события. Времени, чтобы узнать, что произошло, ушло не столь много, не больше 10 часов. Общее собрание, номер в квартире загорелся, пламя было таким большим, так быстро загорелось, что это было больше похоже на поджог. Водитель, который часто ездил по этой улице, узнал что именно здесь он часто останавливался для господина США. Его подозрения в этом вопросе заставили его обратится к секретарю воплощения лично, чтобы на всякий случай не создавать проблем. Ведь он не глуп, понимал, что страна вряд ли ходит сюда столь откровенно. Скорее по личному делу и не стоит его афишировать. Секретарь же также задался вопросом что тут что-то не так и на всякий случай доложил всю ситуацию Америке прямо перед собранием. Он виду не подал, нельзя показывать что у тебя проблемы, что у тебя что-то происходит. Пара коротких вопросов о том, есть ли пострадавшие и так далее, может, странный труп. Ничего, никто не пострадал кроме пары людей что надышались. Штатам пришлось в скором порядке уехать. Он же помнит, кто и зачем туда отправился… взял ключи и… думать о чем-то ещё, что ему не хотелось подозревать. Но и ситуацию отклонять нельзя. Всё бы ничего, если бы за ним также скрытно не последовали люди России, услышавшие всё это. Они услышали лишь отрывок. Но этого отрывка русскому оказалось достаточно чтобы понять, о ком шла речь, и что это за пожар. Они с американцем, быстро выехали к месту. Если же русского волновал отец и что с ним произошло, то Штаты думал лишь о немце и что именно там могло произойти. Это не было беспокойство, скорее желание прояснить ситуацию. Доверять это кому либо лично Штаты не стал, это было их с немцем личное дело. А значит и разбираться надо лично.    

***

— Что. Ты. Сделал?! — ворвался США в человечком облике в номер отеля, в которой остановился сам немец на момент приезда в его страну. Скрытно, поэтому выглядят как люди. Он еле сдерживался, чтобы не подбежать и не вытрясти из него ответы как можно быстрее. И не смог до конца сдержать порыв. Быстро приблизившись к нему, американец схватил его за плечи и стал сжимать. Эмоцию злости на своем лице он скрывал, а вот недовольство нет.  — То что обещал. — невозмутимо ответил Германия, смотря тому прямо в синие глаза.  — И это твой ответ?! Хочешь всё закончить?!  — Меня не особо волнует, чем всё это закончится. Ты дал мне добро, я сделал что хотел.        США будто током ударило. Он ведь и вправду... немного привязался к немцу, немного, но даже этого было достаточно чтобы хоть немного корить себя за это. Америка не хотел рушить то что было, слишком все это его оживляло. То, что Германия посещает его лично, радовало его, как ребёнка, и пусть они только и делали, что трахались, он мог делать, что его душе угодно. Обнять, поцеловать, взять за руку или просто положить руку на плечо. Было в нем что-то успокаивающее, что-то, что заставляло его расслабиться и уйти в глубокий сон. Он мог всё, и физическая близость его вполне устраивала. Сейчас же, он может потерять даже это.  — Ты это спланировал? — Спросил, сжимая его рубашку США. Его чуть трясло, но от злости или страха, немец не видел, лица не видно, тот умело его не показывал.  — Нет. — искренне ответил он, и Штатам стало легче. Так нужно было. Если бы он понял, что Германия делал это специально, он бы не выдержал и попытался его убить. И плевать на последствия, он бы убил.  — Я понял. — это было последнее, что немец от него услышал, после чего американец скоро хлопнул дверью, оставив его одного в этом номере. Смотря тому в след, в голове лишь промелькнуло. 

Я все правильно сделал.

      Ведь… кто же убил его отца? Кто пытал его эти 70 лет в грязной пробирке? После той ручки, которой он подписал недавнее соглашение, он сразу понял всё. Все намерения США. Штаты специально дал ему это, желая вызвать у себя эмоции. Но он не догадывался, что Германия уже всё знал. И про ручку, и про подарки на 5-летия. Этот жест стал последней каплей. США доставляло удовольствие видеть, как совершенно, по его мнению, не просвещенный немец держит в руках то, что должно было быть его по факту. Он просто наслаждался происходящим. Это словно стрелять в небо и наблюдать кто выскочит посмотреть из окна. Но… никто не выскочил. Немец не отреагировал. Лишь без запинки поставил свою узнаваемую подпись. А дальше, дело за малым. Он давно следил за американцем и не ожидал что за 30 лет, тот только недавно посетит то отдаленное место, о котором он не знал. Так ещё и увидел, как изрезанное тело отца бросили в море. Он мигом отдал приказ вытащить и спасти. За его жизнь всё же боролись. Однако тот умер от полученных травм и пришел в себя незадолго до смерти. Последнее что успел сделать нацист перед тем как умереть, это увидеть сына. Но сказать что-то, увы – нет.        Отец не был столь любимым, и в целом эти слова никогда не пересекались. Сын считал также. Да и назвать их отношения какими-то родственными язык не повернется. Но… у них был свой метод той самой коммуникации, которую не мог понять никто. И ФРГ знал, что в душе он всё же хотел бы отомстить за него. Но это было лишь каплей. Америка давно доводил его, и одно из самых запомнившихся случаев произошёл где-то больше года назад. Наверное, всё же стоило припомнить США один очень яркий момент, которому тот, конечно же, не придал значения. Но Германия будет помнить всю жизнь. Штаты убил его внука. На свое удивление, много лет назад у него родился сын. Чудом. Видимо, что-то наследственное, раз их роду в целом легко давалось зачатие. Такое, по словам врачей произошло из-за сильных генов матери, и так как воплощения почти на 60-70% похожи по структуре на людей, то сын родился обычным человеком. С долей более высокого интеллекта и сниженной эмпатией. Но не столь критичной, чтобы он не мог иметь общий язык с людьми. Тем более, что со своим интеллектом он хорошо мог имитировать эмоции по надобности. Иногда даже сам немец не замечал, где правда, а где ложь. Мать то его тоже была необычной женщиной, с очень не стандартным мышлением и была одной из немногих, кто понимала его с полуслова. Видимо, смесь воплощения с такой женщиной получился очень мощным. Но он все ещё не был воплощением и все же был ближе к людям и их природе. Внук, причем единственный, уже был обычным. Совершенно простой ребенок, наслаждавшийся жизнью и желавший быть подле дедушки после внезапной кончины своего отца. И что надо было сделать, чтобы быть подле воплощения не вызывая подозрений? Либо секретарь, либо член правительства. Но ни то, ни другое ему не подошло. И он остановил свой выбор на том, что ему нравилось. Языки. Являясь гением-полиглотом, его внук стал его переводчиком, и Германия даже сам приписал, чтобы тот ездил с ним. Якобы он единственный, кто может выдержать его холодность и характер. Но… когда США убил его прямо на его глазах за не то сказанное слово, Германии, под прицелом сотни глаз, пришлось быть хладнокровным воплощением. Быть тем, у кого уже есть сценарий. Это был не внук, так и было. И похоронил он его подле его отца, понимая что, наверное, совершил самую большую ошибку в жизни, но поймёт он это лишь спустя годы. Чаша его терпения была заполнена смертью внука лишь на половину. Когда он нашел своего отца, это стало последней каплей. Он принял решение, что оборвет все связи, чего бы это ни стоило. Даже доверие США, которое он строил все эти годы. И надо было сделать так, чтобы ему было побольнее, как можно больнее.         Америку никто не может тронуть,и по природе, он сильнее. Какой единственный способ задеть его максимально? Если вариант с лишением жизни не возможен. Лишить его обоих, дорогих ему игрушек за раз. Если одна игрушка – это он сам, то как создать вторую, чтобы было больнее? Второй игрушкой он сделал СССР. Ведь… кто дал наводку на то, что сам Советский Союз прячется в землях Америки. Сложно, но одновременно волнительно было сделать так, чтобы он попался на глаза именно Штатам в тот самый день. Проезжая мимо здания, где работал Союз, дождаться времени, когда тот стоял бы снаружи. А дальше лишь указать на стекло, якобы улицы оживленные. А увидит США только его. Он его узнает. Обязательно узнал бы. Второй игрушкой стал Союз, которого он сейчас освободил. А первым был он сам. Он был игрушкой Штатов 30 лет и… с него достаточно. Америка вел себя с ним как влюблённый, однако немец не видел в его глазах любовь. Это лишь долгая игра, чтобы побыть в чужой шкуре. Чтобы хотя бы представить, при этом не чувствуя ничего. И даже действия не могли изменить его мнение. Штаты его не любит, он в этом уверен. Но если он ошибается, то он рад, что разрыв этих давних отношений принесёт тому такую боль. США это заслужил.        Потому что это странно для воплощений… «влюбиться». Даже природа говорит им, что это не для них. Ведь даже подходить друг к другу, словно рычать при встрече. Их феромоны просто ненавидят контактировать с чужими. Для них чужой запах равносильно тошноте от противности стоящего. Они просто не хотят терпеть то, что вызывает у их тела отвращение. И о какой любви может идите речь, если даже контак с феромонами вызывает отторжение. Возможно это одна из тех незаметных причин, по которой страны так легко вскипают на общих собраниях. Все тело напрягается, душит. Голова затуманивается, и думаешь что можно ведь и подраться за такое давление. Вот почему все считали, что те, кто любят запах чужих феромон, не более чем мазохисты. Ведь ты ничего не испытываешь кроме давления. Но иногда, достаточно редко, бывает такое что феромоны не отталкивают, а скорее наоборот, удачно гармонируют друг с другом. Но, как показал опыт прошлых, характером такие страны никогда не сходятся.

Иногда, когда есть возможность, не бойся быть трусом: беги!