Бегство — мой единственный выход.

             Последние дни не складывались в какую-либо единую картину. Все было прерывисто. Перед глазами кадры появлялись не каждую секунду, а каждый час. Он даже не помнит как часами восстанавливался, прячась по углам мусорок среди бомжей, Как ночью угнал чужую машину у заправки, где бросил, и даже как повторил эти противозаконные действия. Не помнит. Помнит лишь, как бежал без остановки. Дни побега складывались в тупую, вязкую массу, как зола. Союз хотел бы назвать свой побег долгожданным спасением и свободой. Сказать себе, что он вырвался, что пламя той квартиры осталось позади, что он уже где-то за границей, в чужом воздухе, где не пахнет ими. Но слово «свобода» не находило места в его рёбрах. Там давно всё было занято другим: страхом, памятью и бесконечной, изматывающей тревогой. От всей этой тревоги, весь сон превратился в один сплошной кошмар. Поспать больше 3 часов уже было благом. Если же он не мог уснуть, он проверял реальность. Каждую секунду переживаний в его голове, будто мир мог в любой момент сорваться и показать их лица. Что он сейчас проснется, а США вновь зайдет в квартиру. Или что он уснул на стуле в гостиной России. В зеркале, в стекле витрин, в тёмных окнах проезжающих машин он видел их силуэты. Каждая проезжающая машина пугала его. Тело вздрагивало, сжималось, поворачивало голову прежде, чем мысль успевала оформить тревогу. И каждый раз эти мысли били по его психике.         Дорога на угнанной машине за городом тянулась серым, бесконечным видом. «Дорожный гипноз» вместе с нехваткой сна делали его путь ещё опаснее. Союз ехал и ехал. Сутки превращались в часы, а может наоборот? Он уже не различал и время. Он пил, не чувствуя вкуса. Ел, не замечая текстуры. Мир сужался до полосы асфальта и дрожи руля. Внутри всё было занято одной мыслью. 

Меня ещё не поймали.

      Только длилось это ощущение не долго. 3 дня. Он провел в дороге 3 дня, останавливаясь только ради еды, воды и по нужде. В его ослабленном состоянии он кучу раз был на волоске от того, чтобы сбить кого-то или столкнуться с другой машиной. Только чудом, наверное, он ещё не разбился насмерть. Коммунист полагал, что такими темпами, у него есть шанс сбежать. Последние дни он не видел ничего подозрительного. Можно ли вздохнуть с облегчением? Реальность жестко напомнила ему что нет. Передвигаясь по дороге North Cascades Highway (Route 20), Союз замечал, что машин, едущих обратно, становится все меньше и меньше. Поднимаясь верх, в горы, по дороге ему открылся вид на природу. Закат был приятен для глаз. Он радовался, так спокойно и умиротворенно ему не было уже давно. Словно лучи надежды пробивались через густые серые тучи. Союз уже на пол пути, шансы вырастают с каждым проезжим километром. Даже дрожь в руках стала не такой яркой как первые сутки после побега. Ох, это был настоящий кошмар. Ему пришлось скрывая лицо, ограбить аптеку чтобы обработать хотя бы самые серьезные раны. Особенно на спине. Ограбить прохожих на деньги, чтобы купить воду и хлеб. Все что он мог есть по дороге. Угнать дважды машину чтобы сбить след. Да, его скорей всего ищут как угонщика, но даже с этим, у него есть запас времени на то чтобы скрыться где-то на трассе. Где нет камер и совсем малое количество свидетелей. И находясь в дороге три дням, Союз переполнялся надеждой на спасение. Так было до тех пор, пока он не заметил две машины внизу холма, на дороге. Тревога вновь ударила его, представляя, что это они. А вдруг нет? Может это его фантазия? Нет. Соберись! Не нужно быть гением, чтобы смотреть в реальность. Две черные, тонированные, явно дорогие и не приспособленные для горных поездок машины, друг за другом на расстоянии километра. Предчувствие начало вопить, что здесь что-то не так. Что кто-то за его спиной. И движимый этим чувством русский надавали на педаль газа сильнее.  — Нет, нет, нет, нет! СУКА!       Как бы Союз не ускорялся, те машины его откровенно догоняли. Даже солнце уже успело зайти, и пришлось ориентироваться в темноте с включенными фарами, что дало возможность следить друг за другом. И чем ближе машины подбирались к нему, тем ярче коммунист убеждался, что за ним едут США и Россия. Нарастающая паника была нешуточной. Его инстинкты кричали убегать как можно быстрее, и он нажимал на полный газ как мог, но и чтобы не разбиться на смерть. Пока дорога оставалась такой же темной и одинаковой, на глаза бросилась красная мигающая иконка в машине. «Нехватка топлива» – гласил его смертный приговор. Ни уехать, ни остановиться заправить. Это лишь вопрос времени, когда его догонят. Союз нажал на педаль на полную, желая оторваться и выиграть время таким ускорением. Мало кто решится вот так вот гнать машину, зная о риске потерять управление. А ему уже было плевать что будет. Страх перед странами перевесил и здравый смысл, и инстинкт самосохранения. Машина гнала как одержимая, знак топлива мигал все чаще, и в какой-то момент он увидел резкий поворот и понял, что не успеет. Подъезжая к повороту, за которым был крутой обрыв и никаких ограждений, он выпрыгнул из машины в самый последний момент, как мяч покатившись по земле. Все тело болело, но это ничего. Машина с ревом двигателей полетела вниз и БАХ! Взорвалась! Это был единственный, мимолетный источник света на всей этой темной трассе. Дальше лишь огни фар тех двух машин. Кажется, и они ускорились увидев взрыв.        Союз встал и начал судорожно смотреть по сторонам. Вокруг кромешная тьма. Луна в фазе убывания и светит не так ярко, и мало что можно разобрать. И этот осенний холод пробирается все ближе. И Союз, смотря на увеличивающиеся фонари фар, вдруг понял, что не успеет убежать. Машины очень быстро приближались к обрыву и у него всего две пути. Либо на выступ обрыва за забором, либо открытая дорога трассы, на которой его очевидно заметят, поймают и затащат в машину. Даже кустов и растительности никакой, за которой можно спрятаться. И русский побежал к выступу. Выбора у него было не особо много. Смотря вниз, он видит обрыв высотой примерно 100м. Не так густо, и деревья довольно далеко растут, есть шанс что не допрыгнет и разобьется. А хотя, почему бы и нет? С одной стороны, метры свободного падения, с другой – две пары рук, что разорвут его в клочья. Тут выбирать не приходится.        Как только он услышал двигатели и звуки тормозов, Союз от страха вздрогнул. Он пристально следил за теми двумя и думал, что они собираются сделать. Такого слабого и напуганного коммуниста поймать также легко, как щенка на улице. Куда бежать? А бежать просто некуда. Как только машины остановились в десятке метров, из них вышли США с Россией. Федерация спешил и шел более торопливо, в то время как Штаты шел легкой и уверенной походкой. Будто бы у него есть на это время. Как только Россия уже оказался в трех метрах, Союз от отчаяния вытащил нож из заднего кармана и приложил к своему горлу. — Не подходи ко мне! — крикнул коммунист показывая дрожащими руками, что он делает. Союз услышал собственный голос, ровный, чужой, будто записанный. Он напуган как зверь зажатый в угол, а на него смотрели два хищника. — Отец… все хорошо. — Россия, как увидел нож, поднял руки, показывая, что в руках у него ничего нет. Он не собирался того пугать и просто хотел безопасно вытащить из Штатов обратно на родину. Хоть машины и припарковали подальше, света их фар хватало, чтобы различать, что происходит вокруг. И коммунист очень хорошо видел их лица, наполовину освещенные фарами в темноте ночи. Этот контраст его пугал. Америка как раз успел подойти не спеша и еле сдерживал смех от такой картины. Чтоб СССР и угрожал своей же жизнью? Вот это забава. Ему даже интересно, чем это закончится. Слегка обеспокоенным из них двоих все же выглядел Россия. Не паникующим, а лишь обеспокоенным. Пускай и кажется, что младший русский переживает, в его взгляде не было заботы. Было право. — Союз, не делай глупостей. — с улыбкой мягко предупредил США. Да вот только, чем слаще его голос, тем хуже будет пытка.  — Отец, пойдем со мной. — обеспокоенный голос России был ещё хуже, чем слащаво притягательный голос США. С тем хотя бы было понятно, о чем он фантазирует. Что в голову взбредет русскому, одному богу известно. 

Хах! бог. Бог мне ничем не помог.

      Союз смотрит им в глаза и понимает, что выбора у него не особо много. Можно сказать, у него ничего и нет. Он просто заменит одну пытку на другую. Но что-то в нём уже не принадлежало им. Это не было храбростью. Это было отсутствием будущего. Всё, что могло быть с ним сделано, уже было сделано. Его имя превращали в ярлык, тело – в личную игрушку, волю сломили. Даже слёзы у него забрали, выжав их до сухой соли. И теперь, на этом ветреном краю обрыва, он вдруг понял, что есть ещё один кусок, который не забрали, его последний момент. Штаты, не желая тянуть время, сделал шаг вперед, и Россия соответственно тоже. Коммунист с испугу сделал ещё пару шагов назад. Во время этого движения он задел ножом шею и вышли небольшие капли крови. Но выглядело со стороны это так, будто бы его угроза этим двоим была реальной. А может и стоит? Что он теряет? Что? Разве не лучше просто закончить все это: уйти на настоящий покой, где он не будет ни чувствовать, ни жить, останется то же самое, что было до его рождения. 

Ничего.

      Вы можете преследовать меня, стирать, ломать.

      Тело вдруг перестало дрожать, словно он смирился с данностью. Даже боль во всем теле, которая будто бы въелась под кожу, отступила на второй план. Ни гнева. Ни надежды. Ни просьбы. Он был один на один со своей правдой. Мир вдруг стал таким тихим. Хотя нет, это не мир стал тише, тише стало внутри него. Это было почти пугающее, но такое ясное отсутствие паники. Коммунист смотрел на воплощения впереди и на обрыв сзади. Видел перед собой только два варианта. Доживать остатки жизни дальше как обломок чего-то прошлого, или исчезнуть как собственное решение. Союз знал, что впереди его ждало бы не «выживание», а доживание. Признание, сломанные кости, просьбы, которые будут вытаскивать из него, как гвозди из старой древесины. Исход уже известен. Так зачем проходить весь этот коридор боли, если дверь в конце одна и та же? — Лучше смерть, чем такая жизнь.        Даже голос не дрогнул. Это был прямой ответ этим двоим, кто наблюдал за происходящим, но желал одного и одновременно совершенно разного. Контроля над ним. Союз сделал шаг назад и 

прыгнул.

      Мир на краю стал странно притягательным. Он был странный, огромный, равнодушный. И в этой равнодушной бесконечности, в которую он падал, было больше честности, чем во всех их обещаниях и угрозах. Падение тянется очень долго. Союз размышляет об этой жизни в последний её момент. Вся жизнь проносится перед глазами. Люди действительно думают, что отправятся в рай, где их ждет вечная жизнь в роскошном отеле в окружений ослепительных юных тел? Обхохочешься. И, что самое смешное, у всех есть эта маленькая надежда на лучшую жизнь после. Но в итоге, они просто выставлены на посмешище. Им досталось лишь несколько мгновений лицезрения всей обстановки и завершающая вспышка света. А потом они просто уходят. Пуф — и нету. Все они ушли. Все ушли во вселенское ничто, окружающее одну одинокую синюю планетку и её безмозглых светящихся светлячков. Все религии лгут. Все моральные постулаты — заблуждение. Даже звезды — мираж. Истина — это темнота, и единственное, что имеет значение, так это заявить о себе прежде, чем ступить с неё. Врезать в кожу мира и оставить зарубки. И, если на то пошло, вся история человечества — рубцовая ткань. 

Удар

      Такой сильный хруст и удар об землю. Было так больно. Больно везде. Руки, ноги, тяжело дышать. Никак не повернуться. Все тело застыло в одной неприятной позе, перед глазами лишь темнота. Кожа чувствует холодный ветер и траву, но и очень много боли. Однако голова вдруг стала такой тихой. Она игнорирует всю боль, боль становится лишь фоновым шумом. Остается лишь прохлада и темнота. Интересно, а сверху на него смотрят с улыбкой? Или с терзанием? Вдруг захотелось спать… очень сильно… он пожалуй ненадолго… вздремнет.        Его прыжок с обрыва – это не акт слабости, а последний акт власти, который он способен себе вернуть. Ведь представьте человека, у которого украли всё! Тело, боль, волю, даже слёзы выжали, и вдруг он говорит свое последнее «Нет». Последнее слово будет за мной. Вы можете ломать меня, охотиться за мной, стирать моё имя, но вы не получите финал, который вам нужен. Я не позволю вам решать, когда я исчезну. В жизни Союза было много боли и во времена правления, но последняя пощёчина от судьбы, как оказалось, была не пытками. Это осознание, что даже без врагов он бы всё равно умер. Он не может выжить. Он не может отомстить. Он не может восстановить себя. Всё, что осталось — это время быть ничем. А он не создан быть ничем. Его натура – идти против хаоса, против бессилия, против деградации. И он пошел даже против бессилия. 

Это был конец

      Теперь он знает, что чувство вины — не единственная причина, которая может подвигнуть человека на самоубийство.        И если бы его сразу убили – полбеды. Смерть – дело предрешенное. Но перед смертью (никто об этом не распространялся, но знали все) будет признание по заведенному порядку. С ползаньем по полу, мольбами о пощаде, с хрустом ломаемых костей, с выбитыми зубами и кровавыми колтунами в волосах. Почему ты должен пройти через это, если итог все равно известен? Почему нельзя сократить себе жизнь на несколько дней или недель? От разоблачения не ушел ни один, и признавались все до единого. В тот миг, когда ты преступил в мыслях, ты уже подписал себе смертный приговор. Так зачем ждут тебя эти муки в будущем, если они ничего не изменят?

Я знал…

С самого начала знал что…

Бегство — не единственный выход

Это не хэппи-энд. Это свеча которая внезапно потухла и над которым больше не летит пепел, потому что всё уже догорело.

Конец