Рыжая беда

      — Да давай, что ты ломаешься? Всё будет зашибись, вот увидишь! Энтузиазму в голосе Вадика можно было только позавидовать. Олег уже привык, что если Дракон загорается какой-то идеей, то начинает проталкивать её в массы и навязывать всем, кто оказывается в радиусе заражения этой белобрысой заразой. Но чтобы за полгода заранее планировать поездку в Мачу-Пикчу, потому что, цитата — там же хренова империя инков, Олег, я должен всё изучить! Тот малозначительный факт, что от великой цивилизации остались лишь руины и развалины, Вадима особо не смущал. Как и то, что на последнем испытании Турнира Олег мог натурально сдохнуть, и пришлось бы Вадику тащиться в Перу с хладным трупом Волкова.       — Я всё организую. Мои планы хоть раз нас подводили?       — Всегда, Вадик, всегда! — воскликнул Олег и посмотрел по сторонам, чтобы избежать лишних ушей. Коридоры Хогвартса в такое время, благо, были пустые. — Тебе напомнить про магловскую перестрелку в Дублине?       — Я виноват, что эти недалёкие ирландские мафиози решили помериться членами именно в тот момент, когда мы захотели виски выпить? — искренне удивился Вадим.       — А лавина в Альпах?       — Да она сто лет не сходила, а как мы на лыжи встали, сразу понеслась! Это вообще всё твоё грёбаное везение виновато!       — Моё грёбаное везение спасло нас от падения в овраг, — Олег закатил глаза. — Дай пожить немного, мне только восемнадцать исполнилось. Со стороны все их перебранки звучали как споры престарелых супругов, которые уже сто лет живут вместе и настолько друг от друга устали, что каждое слово воспринимается в штыки. Но, тем не менее, они прекрасно понимают, когда возмущение настоящее, а когда – лишь притворное. Судя по смиренному выражению лица Олега, он уже мысленно согласился на эту поездку и прикидывал, как бы им выжить. Вадик растянул губы в широкой злодейской улыбке и подошёл к другу ближе.       — Люблю тебя, Волчара, — скороговоркой выпалил он и громко чмокнул Олега в щёку. Реакция была очень предсказуемой. Вадик захохотал, уворачиваясь от кулака, летящего ему прямо в лицо, и понёсся дальше по коридору. — Не будь таким нервным, сладкий, морщины появятся!       — Я всё расскажу Дагбаеву! — крикнул Олег, прежде чем широкая спина Вадика скрылась за поворотом. — Придурок, — он покачал головой и улыбнулся. Затормозив у нужной двери, Олег на всякий случай огляделся, чтобы не спалить их тайное место, а то Алтан за раскрытие своего логова оторвёт ему потом голову. Благо, студенты все торчали на обеде и не спешили бродить по коридорам. Олег толкнул дверь и зашёл в кабинет, который с недавних пор стал часто посещаемым. Серёжу он заметил сразу. Тот стоял у окна, опираясь о подоконник, и смотрел во двор школы. Со спины было сложно сказать точно, но Олег был готов поклясться, что Разумовский сейчас задумчиво кусает губу, а между бровей у него пролегла небольшая складка. Рассуждает опять, за какие такие грехи Макгонагалл занизила ему баллы по трансфигурации, а Грейнджер снова стала лучшей на курсе. Как бы Серёжа ни доказывал, что любит все эти аристократические шмотки волшебников, но магловская одежда смотрелась на нём крайне привлекательно. Чёрные джинсы облепляли упругую задницу и длинные стройные ноги, которые, как Олег знал и помнил, идеально лежали на его плечах. Пришлось моргнуть, чтобы избавиться от мелькнувшего в голове недавнего воспоминания.       — Вадик своими гениальными идеями меня в могилу сведёт, — пожаловался Волков и подошёл к слизеринцу. Улыбнулся, уже предчувствуя, как сейчас носом привычно зароется в мягкие пряди волос, пахнущих белладонной. Губами коснётся нежной кожи шеи, не скрытой коротким воротом свитера. Олег прижался к нему со спины, руками знакомым жестом обнял поперёк груди, надавливая и заставляя о себя опереться. Резкая вспышка в голове, прозвучавшая подобно колокольному звону. Олег отшатнулся, размыкая объятия, и отступил на несколько шагов. Внутренний волк оскалился, начал принюхиваться, почувствовав совершенно посторонний запах. Не тот, что принадлежал Серёже. Другой, слишком острый и режущий, как тонкое заточенное лезвие. Чужой запах, диковатый немного, напоминающий шлейф дыма, тянущийся с прожжённых солнцем пшеничных полей. Наверное, Олег обо всём догадался ещё до того, как Разумовский медленно обернулся. То же лицо с острыми скулами и тонкими губами, чуть вздёрнутый нос и едва заметная россыпь веснушек на щеках. Но взгляд совершенно другой. Глаза насыщенного жёлтого цвета с ядовитым отблеском внимательно следили за Олегом, словно пытались предугадать его последующие действия. Разумовский прищурился, склонил голову на бок — почти как раньше, очень похоже на оригинал, если точно не знать, что перед тобой подделка.       — Так что там с Вадиком? — оскалившись, спросил Птица. Имя совершенно дурацкое, но именно так его в своих рассказах всегда называл Серёжа. Стало отвратительно от одной мысли, что сейчас Сергей заперт внутри этого существа, которое внешне являлось его абсолютной копией, но при этом эмоциональный фон, исходящий от него, отличался от серёжиного кардинально.       — Какого хрена ты здесь? — спросил Олег, продолжая сохранять дистанцию, потому что как вести себя с новой версией Разумовского, он пока не решил.       — Совсем не рад меня видеть, да? — Птица обиженно надул губы, но до того фальшиво, что это вызывало раздражение и отвращение, а не желание пожалеть. — А я думал, что мы целоваться начнём, а потом сразу на этом подоконнике потрахаемся. Всё по расписанию, я уже успел его выучить, пока наблюдал за вами. Он сделал шаг вперёд, и напряжение в кабинете моментально возросло. Олег смотрел, как рыжий двигался. Плавно и тягуче, будто у него в теле даже костей не было, одни лишь мышцы, обтянутые бледной кожей. Серёжа в своих действиях всегда был резковатым и суматошным, создавал хаос везде, где появлялся. За Птицей же тянулся эмоциональный шлейф человека, который может спокойно зайти в дом, не спеша перерезать глотки всем его обитателям и, насвистывая под нос незамысловатый мотив, так же спокойно уйти.       — Серый ведь выпил зелье, — Олег непонимающе нахмурился. Он точно помнил, как Серёжа держал в руках склянку с мутной жидкостью, а потом залпом осушил её.       — Ммм, как бы тебе сказать, — Птица издал смешок, больше смахивающий на воронье карканье. Олег вновь поморщился, когда рыжий подошёл к нему ближе и остановился так, что теперь при желании можно было почувствовать его горячее дыхание на коже. — Выпил, и оно даже исправно работало до того момента, пока ты, Волче, не решил вновь поиграть в великого тёмного мага, — Птица улыбнулся широко и указательным пальцем по груди Олега мазнул, очерчивая то место, где по всем законам должно было биться сердце. — Слишком много энергии высосал из бедного Серёженьки, ослабил его до такой степени, что он меня перестал контролировать. Признайся, Олег, ты просто хотел поскорее встретиться со мной. Волков чувствовал, как горячая ладонь скользит по груди, а кончики длинных пальцев пролезают под край рубашки, расстёгивая пуговицу. Бесстыдно так, не спрашивая разрешения, словно всё в порядке вещей, словно Олег давал ему право. А у него в голове только одно билось — как эта тварь может быть так похожа на Серёжу внешне? Совсем другой человек ведь, манера речи, повадки, плавность движений — всё такое кричащее и в то же время завораживающее. Всё равно, что за хищником наблюдать, который в вольере преследует дичь. Красиво и маняще, но до тех пор, пока вас разделяют толстые стальные прутья решётки. Стоит им пропасть, как инстинкт самосохранения начинает вопить, предупреждая об опасности.       — Ну, что ты, Олег? Совсем не реагируешь, неужели не соскучился? Сколько вы там не виделись? Пару часов? Какой большой промежуток расставания для влюблённых. Он откровенно издевался. Прижимался к нему, продолжал рукой елозить по груди, теребя волчий клык, и бесстыдно смотрел в глаза, прожигая своим медовым янтарём. Красивый до жути, с отвратительно-ядовитой усмешкой на губах, которые Олег целовал сотни раз. А теперь с них слетали слова, ржавыми гвоздями вбивающиеся в крышку его самоконтроля.       — Увидел другую версию и всё — сразу в кусты? Больше не любишь меня, Олег? Прошептал совсем тихо, приподнявшись и потянувшись так, чтобы губами задеть ухо. Олег застыл, как каменное изваяние. При всём желании бы сейчас пошевелиться не смог, слишком крепко вокруг обвивался кокон яда, проникающий под кожу и заполняющий собой каждую клетку тела.       — Ой, прости, совсем забыл, что этих пафосных ванильных признаний у вас ещё не было. Я, наверное, сюрприз испортил? — Птица вновь рассмеялся, бархатом голоса обжигая ушную раковину. — Ничего, вот Серёженька очухается и сам тебе всё скажет. Ну… если очухается. Его рука плавно сползла вниз и, потеребив пряжку ремня пару секунд, продолжила свой путь, накрывая пах Олега. Пальцы крепко сжали член сквозь ткань штанов, и этот простой жест, испытанный Олегом десятки раз, но теперь исполненный кем-то другим, привёл Волкова в чувства. Он вздрогнул и, обхватив Птицу за плечи, насильно оттащил от себя, удерживая его на расстоянии.       — Не трогай меня, — сказал едва слышно, прикладывая остатки усилий, чтобы не сделать то, о чём в последствии пожалеет. Неприязнь и отвращение, кипящие в одном котле, достигли критической точки, готовые вот-вот перелиться за борт.       — Какой ты бука, Волков, — снова поджатые губы, снова невинные взмахи пушистыми ресницами — не его, сука, ресницами. Не ему они принадлежали, эта дрянь не имела никакого права вот так пользоваться чужим телом. — Ты перестал меня ценить. Как же так? Я больше не твоя рыжая беда? Слова, подобно отголоску эха отскакивающие от стенок черепной коробки. Сухие горячие губы, прижимающиеся ко рту Олега — грубо и навязчиво, совсем не так, как нравилось Серёже. Птица издал громкий болезненный стон, когда его лопатки обожгло острой вспышкой боли. Спина сразу заныла, врезавшись в холодный камень стен, а жёлтые глаза расширились с откровенным восторгом, как у счастливчика, выигравшего миллион. Он хищно облизнулся, кончиком языка собирая с губ вкус Олега, и посмотрел на него с немым вызовом, как бы спрашивая — и всё? Вот этот вот толчок и нахмуренные брови — это единственное, на что ты способен? А Олег горел. Натурально горел от ненависти, что вспыхнула в груди разом, напоминая воронку смерча, втягивающего в себя всё живое. Чувство, пустившее свои корни в благодатную почву и проросшее буквально за мгновения. Чувство, настоящей лавиной обрушившееся на голову. При взгляде на Птицу, желание у Олега возникало одно — прибить его на месте. Сделать так больно, как на протяжении долгих лет он делал больно Серёже одним фактом своего нелепого существования. Это ведь даже не человек, не полноценная личность, а паразит, присосавшийся подобно клещу. Недоброкачественная опухоль, которую надо вырезать как можно раньше, пока она не пустила метастазы. Олег о таком слышал — у маглов она бывает. Для них, несмотря на продвинутую медицину, услышать такой диагноз — это настоящий приговор. Серёжа и здесь оказался особенным. Будучи волшебником, умудрился подхватить заразу, что вцепилась в него намертво, и не оторвать теперь, не отодрать так, чтобы Разумовскому больно не было.       — Какой плохой серый волк, — промурлыкал Птица, продолжая улыбаться. Даже когда Олег подошёл к нему, даже когда навис подобно скале, заставляя плотнее прижаться к стене. Всё равно продолжал скалиться, хотя Волков был уверен — на крохотное мгновение в желтизне глаз мелькнул испуганный огонёк. На такой подуешь, и он сразу погаснет.       — Ты чувствуешь себя очень уверенно, да? — голос у Олега опустился до уровня шёпота, что звучал громче любого удара гонга. — Думаешь, что я буду с тобой церемониться?       — И что ты мне сделаешь? — тварь фыркнула и закатила глаза. — Ничего, Волков, одно огромное ни-хре-на. Тело у нас одно, и ты прекрасно это знаешь. Скорее сдохнешь, но не сделаешь ничего, что способно навредить твоему драгоценному Серёженьке.       — А ты забавный, — Олег вдруг усмехнулся, и это подействовало лучше, чем любые угрозы. Птица подозрительно прищурился и заткнулся, ожидая продолжения. — Я не Серый — травками пичкать тебя не стану. Есть много способов, как доставить боль, не трогая физическую оболочку. Хочешь поиграть? Птица продолжал смотреть на него с сомнением, но былая уверенность в собственном превосходстве чуть поугасла. Потому что он видел, как Олег преображался. Как глаза, и без того тёмные, постепенно превращались в два бездонных чёрных омута. Ощущение странное, колючее, морозом оседающее на коже, как предчувствие грозы. Вспышки молний небо пока не разрезают, раскаты грома не сотрясают землю, а всё равно чувствуется надвигающаяся буря. Когда отголоски Тёмной магии острой обсидиановой крошкой на коже оседают, и чужая ладонь на беззащитное горло ложится, поглаживая и чуть надавливая.       — Не слышу ответ, — Олег наклонился так близко, что едва своим носом его не задел. Птица зыркнул на него исподлобья, но упорно продолжал сохранять молчание. Не пытался высвободиться, но и сам уже не лез, видимо, своими куриными мозгами сообразив, что доигрался и недооценил противника. — Ты говорить разучился? Странно, Серый вроде упоминал, что ты болтливый. Пальцы Волкова, поглаживающие горло Птицы, сжались крепче. Пока что не критически, дышать можно, но уже проблематично. Приходится прилагать усилия, чтобы протолкнуть воздух в лёгкие.       — Если думаешь, что своим нелепым запугиванием сможешь заставить меня уступить тело Тряпке, то ты ещё тупее, чем я думал, — прошипел Птица, растеряв остатки игривости. Теперь он напоминал змею, которую загнали в угол и наступили ей на хвост, но она всё ещё в состоянии укусить. — С чего ты взял, что сейчас ему плохо? Может, он вообще не хочет возвращаться. Так ему хотя бы твою морду каждый день видеть не надо. Как он только не блеванул ещё.       — Что ты, блядь, несёшь? — Олег надавил так, что чувствовал, как под его ладонью двигается кадык в такт тому, как часто Птица сглатывает.       — Бедный, наивный Волчик. Считает себя святым, хотя творит дерьмо, идя по стопам отца. Это даже смешно, наблюдать за тобой. За твоими жалкими попытками играть роль нормального человека и верить во вселенское прощение, — Птица дёрнулся, рукой вцепился в запястье Олега, ногтями впиваясь в кожу, мечтая разорвать в клочья, но бесполезно. Волков и правда был подобен скале — не сможешь сдвинуть, пока сам не захочет. — Я знаю, что творится у него в голове. Знаю, о чём он думает каждый раз, когда смотрит на тебя. Ты ему противен, омерзителен до такой степени, что после каждого вашего поцелуя его тошнит. Думаешь, он смог простить тебя и твою грёбаную семейку? Твоего отца, который лишил его родителей? Ты серьёзно такой наивный?       — Ложь, — спокойно ответил Олег, хотя внутри от этих колющих слов всё перевернулось. — Он предупреждал меня, знал, что ты так будешь говорить.       — Ага, очень предсказуемо, только зачем мне врать, если всё и так лежит на поверхности? — Птица закатил глаза, даже вырываться перестал, видимо понимая, что его попытки обречены на провал. — Из-за твоего отца он много лет жил среди маглов, в этом вонючем приюте, в котором каждый считал своим долгом сказать ему, какой он убогий. Знаешь, сколько дерьма ему пришлось пережить? Как часто ему хотелось сдохнуть, лишь бы перестать каждый день чувствовать эту ненависть к себе?       — Заткнись.       — Тебе неприятно это слушать? — Птица громко рассмеялся. — Я даже завидую, Волков, правда завидую. Раз тебе такая херня доставляет дискомфорт, то что с тобой станет, если кто-нибудь на протяжении многих лет будет тебя использовать, как жилетку для слёз? Как долбанный щит, которым можно прикрыться в любой момент? Птица, блядь, всегда был хорошим, всегда был самым нужным, ведь решал все его проблемы. Всю эту хуйню брал на себя, лишь бы он не страдал, лишь бы не мучился от кошмаров и не чувствовал себя ущербным. Я был тем, кого били! Я, сука, каждый удар через себя пропускал, пока он отсиживался внутри в безопасности! И чем он мне отплатил? Олег разжал руку и грубо оттолкнул рыжего от себя, но тот не собирался отступать. Сам же вновь приблизился, вставая вплотную. Буравил его взглядом, в котором сквозила застарелая обида, пропитанная ненавистью, копившейся долгое время.       — Я был всем для него, его другом, его семьёй, его грёбаным миром! А потом в одночасье всё изменилось. Он, видите ли, нашёл для себя новый мир и забыл про меня. Связался с этой рыжей девкой, которая так же отвратительна, как и он. Это она научила его запирать меня, она вбила ему в голову, что я — зло, а он такой хороший и невинный, страдает из-за меня. Где она, сука такая, была, когда он нуждался в ней? Где вы все были?! Олегу казалось, что голова сейчас треснет от бесконечного потока слов, что залетал в неё, срываясь с губ, которые ему нравилось целовать. Но Птица не позволил отстраниться, в руку вцепился мёртвой хваткой и дышал так тяжело, словно всё это время под водой провёл и только сейчас смог вынырнуть, получил возможность вдоволь насладиться кислородом.       — Я не уйду, Олег. Буду использовать его тушку до тех пор, пока он не почувствует всё то же самое, что и я. Пока не поймёт, каково это — быть запертым внутри своего тела. Когда кричишь, глотку срываешь, но тебя никто не слышит. Когда сдохнуть хочется каждый день, но ты и этого права лишён. Я разрушу всё, что доставляет ему удовольствие. Втопчу в грязь то, что он любит. Его никчёмные друзья, его рыжая очаровательная тётушка, которая считает себя самой умной. И даже ты, Волчик, особенно ты. Последнюю фразу Птица сказал совсем тихо, потянувшись так, что носом задел скулу Олега.       — Я даже тебе докажу, что Разумовский — это не тот, за кого стоит бороться. Он никогда не примет, никогда не сможет смириться с той тьмой, что внутри тебя. А я её чувствую, ммм, она такая вкусная, — он прикрыл глаза и вновь облизнулся. У Олега колючая дрожь по позвоночнику пробежала. — И она меня чувствует, иначе бы ты ко мне так не тянулся.       — Ты мне омерзителен, — честно сказал Олег, совершенно не понимая, как кто-то может быть настолько поехавшим.       — Правда? — Птица улыбнулся и покачал головой, как родитель, расстроенный из-за глупостей своего нерадивого ребёнка. — Взрослый Волчик, а такой глупый. Когда же уже ты поймёшь, что всё, что тебя привлекает в Разумовском, принадлежит мне? Его интерес к Тёмной магии, его гениальные мозги, да даже отвратный временами характер и предпочтения в сексе, — снова смешок, такой искренний, забавляющийся. — Красивая оболочка, правда? Нравится её трахать? А когда грубо, совсем без тормозов? Когда на утро синяки и укусы по всему телу? Классно, не правда ли? Только вот это всё моё, Олег, мне принадлежит. Единственное, на что способен Тряпка — вечно ныть и сидеть, забившись в углу. Не будь меня, ты бы в первый день и внимание-то на него не обратил. Он отступил, разрывая физический контакт, и Олегу сразу стало легче дышать, будто невидимая удавка с шеи исчезла. Он смотрел, как Птица подходит к двери, открывает её и замирает на пороге, оглянувшись через плечо.       — Нет никакого твоего Серёжи, и чем скорее ты сможешь принять это, тем меньше людей пострадает.       — Ты никому не навредишь, — прохрипел Олег, ощущая в горле настоящую пустыню.       — А кто сказал, что речь идёт обо мне? — Птица улыбнулся. — Передавай своим демонам привет, Волчик, очень скоро мы с ними встретимся. Дверь закрылась с громким щелчком, вспарывающим тишину кабинета. Олег ещё долго стоял посреди пустой аудитории, пытаясь понять, как буквально за несколько часов всё поменялось так быстро, что он даже заметить не успел. Утром ведь виделся с Серёжей, целовал его и пальцами по привычке в мягкие пряди медных волос зарывался. А теперь на губах огнём горел отпечаток того, кто носил лицо Разумовского, но пах не сладко и пряно. Нет, от него разило гарью, а слабые порывы ветра поднимали вверх и закручивали маленький вихрь серых крупинок. Человек с пепелищем внутри.