Рыжая беда

Этим вечером ему исполняется шестнадцать. Всего шестнадцать, а от званых ужинов, торжеств и светского бомонда уже тошнит и рябит в глазах. Давид предпочёл бы отметить свой день рождения дома с друзьями, но родители тащат его в Лондон на очередное мероприятие, устраивамое так называемой элитой города и сливками общества, которые, давайте честно, давным-давно забродили. Он сбегает практически сразу. Гуляет вдоль ровно подстриженных кустов в хозяйском саду. Несмотря на позднюю осень, на нём только белая рубашка и болтающийся на шее криво завязанный галстук. Мантию оставил в помещении, ненавидит, когда это строгое дерьмо сковывает движения. Давид слышит громкий заливистый смех, который доносится из глубины сада. Он не хочет мешать кому-то и подсматривать, но голоса такие радостные, что становится жутко интересно, что могло их обладателей развеселить до такой степени, когда сам Волков буквально умирает от скуки. Высокий рыжий парень стоит у мраморного фонтана и трясётся от смеха, пока девушка, похожая на него, как две капли воды, из этого самого фонтана пытается выбраться. Её изумрудное платье, пропитавшееся влагой, липнет к телу и затрудняет движения, пока она беспомощно хватается за бортик, но раз за разом терпит сокрушительное фиаско — камень слишком скользкий.       — А я ведь предупреждал тебя, — парень продолжает хохотать, на что юная волшебница (сомнений насчёт её происхождения вообще нет) взмахом руки отправляет в его сторону кучу брызг.       — Не смешно, Вик! Мне холодно, гадкое платье липнет и… ой! — она разом замолкает, стоит только голубым глазам наткнуться на нарушителя их веселья. Давид ожидает смущённый румянец на щеках, попытки прикрыться или ещё активнее вылезти из злополучного фонтана, чтобы сгладить свою оплошность, но девушка умудряется его удивить. Она улыбается широко и разводит руками в стороны, показывая себя — вот она я, такая неудачница, что свалилась прямиком в фонтан, и что ты на это скажешь?       — О, появились свидетели твоего грандиозного провала, — рыжий снова смеётся и подходит к недоумевающему Давиду, который впервые столкнулся с такими легкомысленными представителями английской аристократии. Обычно они все нос воротят и строят из себя, чёрт знает кого. — Привет, я Виктор, — парень руку протягивает, и Давид, прежде, чем сообразить толком, пожимает её. — А это моя сестра — Венера.       — Давид Волков.       — Гости из Болгарии, наслышан, — улыбка у него искренняя и открытая, даже слишком. Парень прост, как два кната, но… почему-то располагает к себе. — Как тебе Лондон?       — Сыро и мрачно, — Давид усмехается в ответ, уже поняв, что рядом с этими двумя притворяться не нужно. Навряд ли его недовольство местной погодой оскорбит до глубины души тех, кто так же, как и он, свалил с самого начала вечера и резвится в фонтане. — Что она там делает?       — Эта «она» умеет сама за себя отвечать, — девчонка морщит аристократичный носик и забавно фыркает. Руки на груди скрещивает и смотрит на Давида оценивающе. — Я просто ходила по бортику, хотела проверить свою координацию и умение удерживать баланс, но…       — Но грациозно полетела в воду, как подбитая куропатка.       — Вик! Наблюдать за их перепалкой смешно, хоть и немного странно. Давиду, с детства привыкшему к чопорности окружающих его людей, сейчас дико смотреть на тех, кому на правила приличия вообще наплевать с высокой башни. Они такие яркие оба, с волосами, горящими огнём даже при тусклом свете луны. Что же под солнечными лучами будет, Давиду представить страшно. У Венеры медные пряди, кое-как сохранившие волнистую форму, облепляют юное лицо, подчёркивая резкую форму скул. Она правда странная, не красивая даже, а просто… на неё хочется смотреть, а для Волкова это редкость. Как правило, от людей его тошнит большую часть времени.       — Так и будешь там торчать? — он подходит ближе, перегибается через бортик и ладонь протягивает. Девушка сверлит его руку недовольным взглядом и отрицательно качает головой. Упёртая и своевольная, упрямство так и плещется на глубине глаз. — Принимать помощь — это не стыдно.       — Да неужели? — Венера щурится, мешкает ещё немного, но всё-таки вкладывает свою руку в протянутую ладонь. Кожа у неё влажная из-за воды, но тёплая. Девушка вылезает из фонтана, придерживая подол промокшего насквозь платья, и продолжает смотреть на Давида исподлобья. Он готов поклясться, что слышит, как в голове у неё крутятся шестерёнки, анализируя всё происходящее и раскладывая информацию по полочкам. Он понимает — сам такой же, к новым знакомствам всегда относится с подозрением и пытается сразу предугадать, какой человек перед ним стоит.       — Ви.       — Что?       — Просто Ви, мне полное имя не нравится, — говорит она, не торопясь высвободить руку.       — Считай себя особенным, она редко кому такое позволяет, — Виктор откровенно издевается, едва уворачиваясь от кулачка сестры, метящей ему прямо в лицо. — Какое впечатление ты производишь на новых знакомых, лисёнок? Стыдно должно быть.       — Да пошёл ты, — бурчит и разворачивается, давно, видимо, смирившись, что с Виктором дело всегда дрянь. — Хочу выпить и привести себя в порядок. Составишь мне компанию? — Давида она спрашивает только из вежливости и ради приличия, потому что уже активно тащит его за собой в сторону дома.       — Нам нельзя пить, — он сам же смеётся от абсурдности этого заявления, когда Венера смотрит на него, как на умалишённого.       — Я видела где-то на столах детское шампанское, так что не волнуйся. С этой девушкой легко. Он впервые не притворяется, ведёт себя так, как считает нужным, а не как диктует ему общество. И ему нравится, его это манит — возможность быть самим собой, не боясь, что остальные осудят. Некоторым людям и десятка лет не хватит, чтобы найти подходящий ключ к запертой двери сердца. Некоторым достаточно и пары минут, чтобы накатило осознание — новый человек в твоей жизни теперь навсегда.

***

Этим промозглым утром ей исполняется двадцать два. Всего двадцать два, а чувство усталости уже такое, словно большая часть жизни за плечами. Прошла так стремительно, пробежала практически, что Венера её даже не заметила. Последние годы были крайне напряжёнными. На площади холодно, и людей совсем мало. Те редкие прохожие, что спешат на работу, не обращают внимания на одиноко стоящую девушку, которая обхватывает себя руками в жалких попытках согреться. Тонкое алое платье из нежного батиста совсем этому не способствует. Давид появляется рядом внезапно. Возможно, трансгрессировал или использовал порт-ключ — на статут секретности перед маглами ему всегда было откровенно всё равно. Пальто, обтягивающее широкие плечи, припорошено снегом. Остаётся только догадываться, из какого конца света он добирался на этот раз.       — Ты в порядке? Что за спешка? — смотрит обеспокоенно, правда за неё волнуется. Подходит ближе, по привычке пытаясь взять за руки, но Венера дёргается и отступает, увеличивая между ними расстояние. Этого достаточно, чтобы карие глаза потемнели, превращаясь в два бездонных омута. — В чём дело?       — Ты убил человека, — голос у неё твёрдый, и видит Мерлин — ей стоит огромных усилий скрывать дрожь. — Думал, что я не узнаю? Правда считаешь меня такой идиоткой?       — Я его не убивал, Ви. Несчастный случай, — он устало вздыхает и снова делает то, что раздражает Разумовскую больше всего — разговаривает с ней, как с маленьким ребёнком.       — Он погиб из-за твоих экспериментов. Не подходи ко мне! — вскрикивает слишком громко, когда он снова пытается взять её за руки. У Давида в глазах появляется то самое выражение, от которого колючая дрожь по коже ползёт, а температура на улице перестаёт казаться низкой, потому что он, стоящий напротив — один сплошной айсберг. Налетев на него, можно разбиться вдребезги. — Я знала, что так будет. Я предупреждала тебя, я отговаривала, но какой смысл, если ты давно всё решил? — губы подрагивают, слова срываются с них мелкой стеклянной крошкой, оседая в воздухе, но Венера продолжает: — Ты и Виктора в это втянул. В грязь, от которой не отмыться.       — Твой брат не тупоголовый баран, чтобы слепо следовать за кем-то, — об его голос можно порезаться, но ножевые ранения на коже сейчас ничто по сравнению с рубцами, что стремительно покрывают сердце. — Он хотел этого так же, как и я.       — Тогда вы оба безумцы. Эти идеи ни к чему не приведут.       — Не строй из себя святую, не делай вид, что сама никогда об этом не думала, — со стороны, наверное, они похожи на тех маглов, что снимаются во второсортных романтических фильмах. Главная парочка на фоне красивых видов города громко ссорятся, чтобы потом страстно поцеловаться и помириться. Давид о таких фильмах слышал лишь мельком от Венеры, но почему-то всё равно уверен — в их случае примирения не будет. — Я знаю, что одна твоя часть поддерживает меня и хочет этого так же сильно. И лишь вопрос времени, когда дрянь, сидящая в тебе, сделает выбор.       — Значит, я похороню её в себе так глубоко, чтобы она никогда больше не смогла выбраться. Всё это неправильно. Всё так абсурдно, словно они попали в параллельную вселенную, которая, к тому же, перевернулась с ног на голову. У Ви в глазах влага плещется, вот-вот выльется через край. У Давида на кончиках пальцев магия потрескивает, грозясь вырваться наружу. Ещё неделю назад между ними всё было просто. Ещё неделю назад по его вине не погиб человек. Но он знал, что так будет. Жертвы неизбежны. Преследуя подобные цели, изначально настраиваешь себя на закономерный итог. Только… её он терять не готов. Не хочет. Понимает, что она последнее, что его удерживает на плаву.       — Ви, не поступай так с нами, — попытка, обречённая на провал, но он не может не попробовать. У Венеры слезинки по щекам стекают, поблёскивая на свету. Красивая даже сейчас, когда взгляд такой несчастный.       — Ты не умеешь любить, — качает головой и всхлипывает. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Я думала, что смогу тебе помочь, я искренне этого хотела, но… Нет нужды договаривать, Давид прекрасно понимает, что она имеет в виду. Эта история не про них — красавица не смогла спасти чудовище, а чаша терпения лопнула вместе с хрустальным сосудом, когда последний иссохший лепесток упал вниз. Давид медленно поднимает руку и снимает с запястья тонкий браслет, украшенный гранатовыми камнями — её подарок. Вертит между пальцами, скребёт ногтем шероховатые камни, которые красиво переливаются всеми алыми оттенками.       — Меня он уже не спасёт, подари его тому, кто действительно будет в нём нуждаться, — подходит к ней ближе и аккуратно берёт за руку. Венера не сопротивляется — сил не осталось. Смотрит только, как он кладёт браслет ей на распахнутую ладонь и затем медленно сжимает её пальцы в кулак, запечатывая в них украшение. Тело прошибает током, когда холодные губы нежно касаются запястья прямо там, где бешено бьётся пульс. Она не может пошевелиться, плачет беззвучно, когда Давид становится так близко, что его дыхание ядовитым дурманом оседает на коже. Венера вздрагивает — поцелуй в висок слишком нежный, словно она хрустальная и может разбиться от любого неосторожного движения. Ви почти верит ему. Успевает подумать, что вот сейчас он скажет что-то, поступит так, чтобы у неё выбора не осталось, кроме как принять его вместе со всеми демонами, что заперты за рёбрами.       — Ты будешь страдать, Венера, — шепчет совсем тихо, ржавым ножом вспарывая сознание. Отстраняется и смотрит так внимательно, будто пытается навсегда запомнить её такой. — Всю жизнь будешь страдать и жалеть о том, что сделала неправильный выбор. Ты никогда не будешь счастлива. Даю тебе слово. Его обещание кровавым приговором повисает в воздухе, когда он отстраняется, напоследок мазнув губами по меди волос. Ви провожает взглядом его удаляющуюся спину и сжимает браслет до такой степени, что острые грани камней больно врезаются в кожу. Рыдания душат, больно так, что умереть на месте хочется или же голыми руками вырвать себе сердце из груди, чтобы больше никогда ничего не чувствовать. Когда в небе распахивает крылья чёрный беркут, она даёт себе слово — не влюбляться, не привязываться, не становиться уязвимой, не впускать в свою жизнь тех, кто может её разрушить. И эту клятву она выполнит. Долгие годы пронесёт в себе с гордостью. Через два месяца Венера узна́ет, что Давид женился. Через год у них родится сын. Через два года Виктора и его жену найдут мёртвыми в их доме. Через пятнадцать лет единственный племянник пришлёт Венере колдографию со Святочного бала. Он будет сидеть, обнявшись с парнем, у которого лицо человека, разрушившего её жизнь и оставившего после себя пепелище. Существует легенда. Раньше, когда древним богам было нечем заняться, они придумывали истории, смешивали их и наугад вытаскивали ту единственную, которая обязательно должна быть прожита простыми смертными. Но богам тоже свойственно ошибаться. Зачастую, играясь с человеческими жизнями, они даровали историю совсем не тем. Оплошность, стоящая загубленных судеб. Но партия должна быть сыграна. В другое время, в другом месте, другими людьми. Так уж повелось — Разумовским суждено сталкиваться с Волковыми. Так уж повелось — лисы всегда тянулись к волкам.