Рыжая беда

Синяя вечность

Олег знал, что найдёт её здесь. Вдали от шума и суеты, на просторной веранде, залитой тёплыми лучами закатного солнца, что яркой крапинкой мелькает на пиках разбивающихся о берег волн. Солёный аромат Чёрного моря щекочет ноздри, пьянящей массой просачиваясь внутрь и пряным дурманом оседая в лёгких. Олегу нравится. Болгария в конце лета радует погодой, которую он с детства обожает.       — Решила сбежать? — спрашивает тихо, чтобы не нарушать момент. Останавливается возле плетёного кресла, нависая над женщиной, даже не вздрогнувшей от звуков его голоса. Она только тонкими пальцами цепляет пожелтевшую страницу старого альбома с колдографиями и переворачивает. — Гости тебя потеряли.       — Пусть празднуют дальше без меня. Я слишком стара, чтобы задувать свечи на торте и стоять с дурацким колпаком на голове.       — Бурчишь и правда как старушка, — Волков усмехается, пододвигает ближе соседнее кресло и садится в него, с явным облегчением вытянув длинные ноги. Солнечное тепло согревает, скользя по загорелой коже. На Олеге льняные брюки и свободная белая рубашка, под которую просачивается вечерний морской бриз. Чёрт возьми, будь его воля, остался бы здесь навсегда.       — Сладкий, не думай, что из-за возраста я не в состоянии отпинать тебя, — Венера смешно кривит губы, бросая на вальяжно развалившегося Волкова недовольный взгляд. — На это просто уйдёт чуть больше времени, да и песка с меня посыплется не мало, но… Вместо того, чтобы довести угрозу до конца, Разумовская только тяжко вздыхает и вновь устремляет взгляд голубых глаз на альбом. Олег пользуется возможностью, чтобы рассмотреть её и в очередной раз поразиться, как она умудрилась заключить с дьяволом контракт на таких выгодных условиях, если до сих пор в ней плещется энергия и так ярко горит огонь жизни. Седина волос, маленькие складки в уголках глаз, тонкая, как пергамент, кожа, а всё равно стоит ей заговорить — вокруг начинает твориться настоящая магия. Не восхищаться ею невозможно. Олег долго пытался научиться — не получилось.       — Я очень давно не открывала этот альбом, а сегодня почему-то захотелось, — она поворачивает его так, чтобы Волкову тоже было видно. — Смотри, это я на первом курсе. Была жутко довольна, что шляпа распределила меня на Слизерин.       — Словно существовала хоть малейшая вероятность другого факультета, — Олег не успевает увернуться от прилетевшего по плечу шлепка. Да, Венера не врёт — она всё ещё может поколотить его.       — Между прочим, я была очень умной волшебницей и прекрасно вписалась бы в Когтевран. У одиннадцатилетней девочки на колдографии заплетенные в косы рыжие волосы, пылающие огнём. Она улыбается широко совсем, обнажая неровные ряды зубов. А россыпи веснушек на щеках так много, что кожа кажется почти персикового цвета. Идеальными не рождаются, да? Хотя в каждом недостатке есть своё очарование.       — Ой, совсем забыла про эту поездку, — Венера проводит пальцами по следующему кадру, где они с братом стоят на фоне Пизанской башни. Снимок банальный до такой степени, насколько вообще может быть, но есть в нём что-то особенное, если вглядываться в черты лица Виктора и понимать, насколько сильно они похожи с сыном. — Я тогда влюбилась в Италию и решила, что переберусь туда жить, чего бы мне это ни стоило.       — А Виктор?       — Он считал меня сумасшедшей, но во всём поддерживал. Говорил, что будет часто навещать и привозить мне с собой лондонские морозы. В голосе Ви появляются особые, едва уловимые бархатные нотки, когда она рассказывает о брате. Олегу не посчастливилось узнать его лично, познакомиться с ним, но со слов других, чем больше он узнает, тем сильнее убеждается — Виктор был по крайней мере интересным человеком. Не без своих демонов, которые в конечном итоге его и погубили, но явно заслуживающим внимания. Олег в этом уверен, потому что уже много лет любит и восхищается Серёжей, который как две капли воды похож на старшее поколение Разумовских. Олег так погружается в свои мысли, что не сразу обращает внимание на повисшее в воздухе молчание, разбавляемое лишь шумом волн. Венера, замерев, разглядывает колдографию, на которой она изображена с человеком, оставившим неизгладимый след в жизни каждого из них. Смотреть на молодую версию отца крайне странно. Олег до сих пор не может свыкнуться с мыслью, что когда-то Давид умел улыбаться искренне. Когда-то он был молод и счастлив не из-за своих великих свершений и силы, текущей по венам, а благодаря людям, окружающим его. В это сложно поверить, но доказательства перед глазами.       — Мой день рождения. Мне здесь исполнилось восемнадцать, — Венера сверлит колдо непроницаемым взглядом, наблюдая, как она сама много-много лет назад кружится в танце с молодым парнем, которого любила. На ней красное платье, и складки его, подобно нежным лепесткам алой розы, парят в невесомости, когда Давид подхватывает Ви и кружит её в воздухе. Они смеются и прижимаются друг к другу в тот момент, когда круг замыкается, и колдография вновь повторяет запечатлённый на ней момент.       — Я как-то сказала, что ты очень похож на него, Олег. Знаю, для тебя это не было комплиментом, но я помню его совсем другим, — Венера кончиком указательного пальца проводит по снимку в том месте, где рука Волкова крепко сжимает её ладонь. — Он был честным и преданным, умел сопереживать и сочувствовать. В нём была доброта — гораздо меньше, чем в тебе, но была. Я часто думала о том, что хотела бы всё исправить, переиграть так, чтобы наши жизни сложились иначе. Мы бы никогда не встретились, не страдали, а Виктор, возможно, был бы жив. Серёжа мог расти в счастливой семье, не проходя через те испытания, что ему пришлось пройти в детстве. Однако… Она замолкает и поднимает печальный взгляд на Олега. А он замирает, не в силах пошевелиться, потому что такой откровенности от неё никогда ещё не слышал.       — Я слишком эгоистична, Олег. И те годы, что я провела с твоим отцом, стоили того, чтобы потом всю жизнь за них расплачиваться.       — Ви…       — Послушай, — Разумовская торопливо смахивает скупую слезинку с щеки и наклоняется, положив ладонь на руку Олега. — Он хотел сына. Это была его мечта. И как бы он в последствии не вёл себя с тобой — Давид тебя любил. Не умел этого показывать, был чересчур чёрствым, но в глубине души, я уверена, он был счастлив иметь такого сына, как ты. Олегу требуется время, чтобы слова, сказанные подрагивающим голосом, просочились в сознание сквозь затуманенные мысли. Чтобы ребёнок, запертый в тёмном чулане, подрагивающей рукой открыл защелку и выглянул наружу. Сложно смириться с тем, что человек, которого ты сознательно ненавидел большую часть жизни, к тебе, оказывается, испытывал противоположные чувства.       — Как ты смогла его простить?       — Не знаю, — Венера пожимает плечами. — Просто простила и всё. В один прекрасный день проснулась и поняла, что не хочу больше взращивать в себе обиду. Она и так забрала у меня слишком много. Разумовская вновь касается снимка, словно желая коснуться самого Давида, которого нет в живых уже два года. Будто прочитав его мысли, она вздрагивает и смотрит на Олега вопросительно.       — Где он похоронен?       — В Санкт-Петербурге.       — Отвезёшь меня туда как-нибудь? — получив утвердительный кивок, она расслабленно выдыхает. — У Волковых в крови особая любовь к России, да? — Ви улыбается, уже не так печально, со светлой грустью во взгляде. — На моем совершеннолетии он заставил музыкантов сыграть какую-то русскую песню. Я не особо поняла смысл, да и после не слышала её никогда, но мелодию запомнила. Красивая очень. Сейчас такие редкость.       — Там пелось про море? — у Олега мелькает догадка, потому что память подкидывает один из редких моментов детства, когда Давид подпустил его чуть ближе. Песня, звучащая со старой пластинки, ему тоже хорошо запомнилась.       — Кажется, да. Олег вытаскивает из кармана смартфон и мысленно благодарит Серёжу за то, что он настоял, чтобы в загородном доме Венеры был интернет. Пальцы порхают по сенсорной панели, вводя в поиск название песни и исполнителя. Брови Венеры удивленно взлетают вверх, когда раздаются первые аккорды, так сильно похожие на шелест волн.       — Не может быть, — шепчет она.       — Может, — Олег широко улыбается, откладывает телефон на столик и, поднявшись, протягивает Венере ладонь в приглашающем жесте. — Потанцуешь со мной? На бесконечно долгое мгновение ему кажется, что она откажется. В ее взгляде намешано слишком много, от глубоко запрятанной в сердце боли до светлой ностальгии по давно минувшим дням. Но, замешкавшись, она все-таки соглашается и вкладывает свою ладонь в его руку. Олег отступает назад, уводя Ви за собой, поближе к краю веранды, которую облизывают последние лучи солнца. Аккуратно притягивает к себе и кладёт руку на талию, сквозь тонкую ткань ситцевого платья чувствуя, как Венера периодически вздрагивает. Она такая красивая, когда улыбается. Что чувствовал отец, когда смотрел на неё? Когда прижимал к себе и понимал, что она выбрала его? Что вложила своё сердце ему в руки и доверилась, позволяя вести себя по жизни так же, как и в танце? Олег может предположить. Ведь и сам через это прошёл, когда на Святочном балу, окружённый сотнями людей, чувствовал присутствие лишь одного.       — Это изменённая версия? — Венера забавно фыркает, когда голос исполнителя в динамике звучит громче. — Вы, молодёжь, любите всё переиначивать.       — Ви, мне почти сорок.       — Только сорок… Мерлин, где мои сорок лет? Я была на пике популярности и выходила замуж в пятый раз!       — А давайте вы не будете меряться яйцами? Я знаю, что они у тебя есть, mio caro, но всё-таки. Язвительный голос со стороны прилетает ровно в тот момент, как звучат последние ноты песни. Венера закатывает глаза, а Олег только усмехается, когда они синхронно оборачиваются и смотрят на нарушителя их спокойствия.       — Ви, я понимаю, юбилей, старость не в радость, но если из-за тебя мой муж начнёт вонять нафталином, я не пущу его домой, — Сергей стоит, вальяжно прислонившись плечом к косяку двери и засунув руки в карманы штанов.       — Как ты живешь с этим нахалом? — Венера тяжко вздыхает и сочувствующе хлопает Олега по плечу. Тому стоит огромных усилий, чтобы не сорваться и не начать смеяться вслух.       — Я близок к тому, чтобы сбежать.       — И правильно. Никаких нервов ведь не хватит целыми днями терпеть эту язву. Венера бурчит себе под нос недовольства в адрес испорченного поколения, пока шаркающей походкой медленно движется к распахнутым дверям. Явно переигрывает, ведь все они хорошо помнят, как ещё вчера она верхом неслась на лошади. Серёжа совсем по-детски высовывает язык ей в спину, когда Ви скрывается в комнате.       — Вадим! Как ты посмел разрезать мой торт?! Негодный гов… — дослушать гневные крики не позволяет захлопнувшаяся дверь.       — Клянусь, когда-нибудь эта женщина сведёт меня с ума. Серёжа качает головой, из-за чего укорочённые пряди рыжих волос, заправленных за ухо, выскальзывают, обрамляя скуластое лицо. Разумовский подходит к терпеливо дожидающемуся Олегу, по-хозяйски кладёт руки ему на задницу, обтянутую тонкой льняной тканью, и рывком притягивает к себе. Губы с привкусом малиновой начинки торта врезаются в рот Волкова, требовательно целуя. С Серёжей всегда так — сладко и головокружительно. Словно впервые, сколько бы лет не прошло. Олег улыбается сквозь поцелуй, с трудом отстраняясь и носом утыкаясь Разумовскому в шею.       — Чувствую себя как в бразильской мелодраме. Коварная тётка пытается увести мужа у своего племянника.       — Ревнуешь? — Волков языком проводит по гладкой коже, срывая с уст Сергея довольное хмыканье.       — Имею право, со мной ты никогда не танцуешь.       — Можем исправить прямо сейчас. Олег подхватывает телефон и включает ту же песню, потому что ему хочется насладиться ею ещё раз. Она, пожалуй, не самая радостная, скорее наоборот. Но в ней есть тот самый шлейф невысказанной печали, которая необходима человеку всегда, каким бы счастливым он не был. Серёжа прижимается к нему. В отличие от тёти, язык песни он понимает и разбирает значение слов, что обволакивают горьковатой патокой. В отличие от тех, кто изображён на колдографии в раскрытом альбоме на столе, у них с Олегом есть та самая синяя вечность.