Ноль-ноль

Печать искрится проклятой энергией, почти видимой силой колышет воздух. Поднимает пыль с земли. Метит прямо в глаза то попадая, то промахиваясь. Попробуй устоять. Песчинки щекочут кожу лица жжением легкой боли. Юджи прямо в эпицентре — ни шагу назад, одной рукой прикрывает глаза, другой сжимает кулак. До куба ровно метр: ближе нельзя, отступить невозможно. Он стойко выдерживает давление, чтобы первым кинуться вперед. Желание показать, каким сильным он стал, стрекочет внутри живота. Оно вырисовывает образы в фантазии, где, не шевеля губами, Юджи говорит учителю Годжо, насколько тот может гордиться. Они — его ученики смогли продвинуться, не сдались. Пусть их план кривой и с обрывками, весь в дырах, сшитых тонким шелком, но лучше прыжков в неизвестность. Об этом говорит Маки. Об этом говорит Фушигуро. И Юджи склонен им верить. Если не им, то кому? Фушигуро слов произносит мало и по делу. Он ведь всегда такой вдумчивый и рассудительный. К сожалению, и его накрывает в последнее время. А когда его накрывает, страшно должно быть всем. И сейчас рядом с ним Сукуна — едва ли пакт способен их защитить, — Юджи совсем не готов к тому, если накроет обоих. Последняя деталь отрывается, сгорая в пыль; куб падает на землю поломанной детской игрушкой. Тишина настолько явная, что громкий звук от удара не одного Юджи заставляет вздрогнуть. Ему не нужно оборачиваться, он и так это знает. Куб дымится, белым туманом перекрывает обзор, отталкивает порывом ветра: делает все возможное, чтобы никто не приблизился. Но Юджи не никто. Он делает шаг. Сначала один — неловкий и несмелый. Поджимает дрожащие от волнения губы; этой секундной заминки хватает, чтобы взгляд Годжо стал осмысленным. Юджи видит в его глазах узнавание и делает последние три шага, прежде чем руки обхватывают Годжо в объятиях. Тот кажется худым. Вместо ощущения, что все хорошо, что учитель обязательно защитит их, Юджи получает обмякшее тело, стоящее только благодаря поддержке. — Юджи, — тихо произносит Годжо и теряет сознание, полностью повисая на ученике. Мир Юджи от этого не рушится, но таранит на скорости так, что отлетишь и не встанешь. Есть с чем сравнивать. Тогда он поднимался, сейчас не уверен. Учитель Годжо ведь сильнейший. Нет ничего, с чем бы он не справился. Осознание того, что учитель тоже человек с размаху бьет по затылку. Это в разы страшнее, чем предстоящая битва. Нет ничего хуже утопающей надежды. Юджи кивает своим спутникам. Ему хватает сил на то, чтобы отволочь Годжо к более менее чистому месту у стены и уложить его на пол головой на колени. И, конечно, ни у кого ни капли нашатыря. Мог ли он вообще помочь в состоянии такого истощения? Юджи не врач, среди них вообще нет сейчас ни одного врача. А таскать лекарства с собой как-то не вошло в привычку. Было бы странно перевязывать рану в тот момент, когда агрессивное проклятье намеревается тебя убить. Никто из присутствующих не говорит ничего. Они все оказываются совершенно не готовы к такому исходу. Что Годжо будет слаб и не способен в эту же секунду мчаться в гущу сражения. Только и могут, что застыть на месте, ошеломленно хлопая глазами. Один Иджичи подходит, неловко мнется на месте и смущенно под тяжелым взглядом Юджи интересуется, как господин Годжо. Юджи на вопрос не отвечает, как будто не понятно как, и сразу же возвращается взглядом к изнеможенному лицу. Рассматривает ровные линии губ, впалые щеки и синяки под глазами. Даже так оно кажется идеальным. Будто высеченным из камня. Произведение искусства — смотри, но не трогай. Не пачкай сосудом демона. Повязка потерялась где-то, то ли в Сибуе, то ли Юджи не знает. Он рассматривает и рассматривает. Рукой слушает, как стучит сердце, не смея эту самую руку с груди убрать. Ему нужно знать, что Годжо жив. Что он дышит, что орган внутри медленно, но бьется. Секунды сменяются. Юджи ударяется затылком об стену. Побороть давление не получается, но становится легче. Пусть боль физическая, чем душевная. Он тихо склоняется и размазывает свободной рукой слезы и пыль по щекам Годжо. Нарушает свои же запреты. Слипшиеся светлые ресницы касаются щек, подрагивают от движения зрачков под веками, притягивают к себе взгляд. Рука по щеке скользит выше неспешно, пытается запомнить мягкость кожи, нерешительно касается макушки. Пальцы неловко пропускают пряди между собой. Грязь перебивает возможную гладкость, царапает уже не чувствительную кожу. Они ведь должны быть идеальными, так? Учитель во всем идеальный. Его волосы не могут не соответствовать. — Учитель, — тихо зовет Юджи, — учитель Годжо, — он всхлипывает, глотает ком в горле, — вас так долго не было. Вы знаете это, да? Мы все соскучились. Я так соскучился. Сердце под рукой ровное, не реагирует на слова, никак не откликается на отчаяние бьющее рывками из другого сердца. Юджи хотел бы чтоб в унисон, чтоб как в фильмах. Хотел бы. Но на этом все заканчивается. У них не будет красочной истории любви, потому что он всегда будет для него слишком маленьким, слишком учеником. Неважно, сколько лет с того момента прошло. Для учителя и вовсе может быть день. Годжо приходит в себя медленно. Едва ли сразу осознает, что вокруг. Его техника тут же включается, и от Юджи ускользает ощущение тепла под пальцами. Остается холодная пустота. И это нормально, так привычно. Юджи отлипает резко, трет кончики пальцев между собой, перегоняя фантомное ощущение. Туда-сюда. Чтобы не забыть, возвращаться к нему, когда особенно тоскливо. Лелеять в воспоминаниях. Хранить бережно-бережно. Зрачки у его Годжо, учителя — исправляется Юджи, узкие, будто он вот-вот снова упадет в обморок. Взгляд потерянный, а движения слишком заторможенные. Юджи не знает, что Годжо чувствовал будучи запечатанным в кубе, ему остается только верить, что все придет в норму. Он отклоняется, позволяет учителю подняться, только сочувственно наблюдает за тем, как тот морщится, хлопает глазами. Иджичи оказывается более продуманным, может, дело в том, что он знает Годжо дольше, может в том, что он куда более взрослый. Юджи слегка ему завидует, когда тот достает запечатанную упаковку бинта и дрожащей рукой протягивает, будто специально заготовленную, будто ни капли не сомневался в успехе их миссии. Учитель Годжо на это не реагирует, едва одаривает взглядом, концентрируется то на стене, то на полу. Ему вмятины в бетоне интереснее людей. Наверно, он уже понял, что в мире что-то не то, что дышать и не чувствовать проклятую энергию в воздухе невозможно. Если уж Юджи она кажется осязаемой, то для шамана уровня Сатору Годжо и подавно. Юджи благодарно кивает, принимает бинт и самостоятельно вскрывает до того, как протянуть его Годжо. А тот все не откликается, только послушно склоняет голову. Юджи поднимает и опускает руку несколько раз, прежде чем вздыхает и сам перевязывает бинт вокруг головы. Он смутно представляет сколько слоев надо, поэтому продолжает до тех пор, пока не слышит тихое достаточно и не чувствует теплое касание пальцев к запястью. Именно касание, а не бесконечность техники. От подобного мурашки по коже. Что остается делать, кроме как уверенно стиснуть чужую ладонь в своей и улыбнуться. Он раньше умел улыбаться, люди часто замечали, что в этом он хорош. Маки пихала в бок и говорила, что улыбка то, на чем держится мир, а Юджи один из тех людей, на которых этот мир стоит. Слишком добрый, слишком яркий. Слишком солнечный. Учитель однажды слова ее повторил, может, специально, может, нет, но назвал Юджи их маленьким солнышком. Солнышко. После этого вроде бы обычное слово становится таким родным, что, поднимая взгляд, Юджи не может не улыбаться. Учитель начинает шутить и отнекиваться от вопросов. Он широко размахивает руками, поправляет бинты и встряхивает головой. Тихо посмеивается над фразами и касается так часто, выключая свою технику, что Юджи почти верит, что ее и вовсе нет. Он бы и в слова поверил, только вот после каждого рывка учитель тяжело дышит, переводит дыхание и опирается о Юджи. Промежуток времени, использованный для отдыха, недостаточен для восстановления. Его едва хватает на то, чтобы вкратце рассказать все, что произошло за время заточения. А произошло немало. Юджи делится всем, чем можно. По максимуму добавляет эмоций, скрашивает самое печальное и удваивает те немногие, но спокойно-счастливые моменты. Однако им все-таки приходится подняться под тихое покашливание и напоминание. Потому что там остался Фушигуро и остальные, потому что они не могут позволить себе такую роскошь, как отложить дела на потом. Потому что на концу судьба не просто кучки людей, а всего мира. Потому что только в их силах что-то противопоставить врагу. Поэтому неудивительно, что тело в руках кажется хрупким и нескладным. Тяжело приваливается к боку. А рука на плече сжимает до боли. Но Юджи не жалуется. Посылает поддерживающую улыбку в ответ и с наглым ликованием спихивает это на доверие. Учитель настолько верит ему, что единственному так открыто показывает свою слабость. Юджи приободряется от этого осознания и с охотой подыгрывает. Участвует в рисовании картины с названием «все в норме и даже лучше». Давит опустошенность внутри себя, заполняя ее всем, чем можно: запахами, теплом от прикосновения, мягким родным голосом. Старается не думать, что может совсем скоро этого лишиться. Они добираются до нужного места быстро, подгоняемые нетерпением Годжо, казалось бы, самого ослабленного среди них. Издалека видна черная полоса, тонко поднимающаяся к небу. Не нужно гадать, о том, что ждет впереди. Горючий запах пробивается в ноздри, режет слизистую глаз. Вспышки проклятой энергии волнами добираются до них. Веет таким явным отчаянием, что будто все покрывается изморозью, замедляющей движение. Становится сложнее не то, что идти — дышать. На кончике языка оседает медью. Юджи теряется в словах и попытках отговорить его, убедить отдохнуть пару часов, поспать и поесть, не рваться в бой сразу после заточения. — Юджи! — восклицает Годжо и впервые за все время остановка из-за него, — я плохой учитель? — резко спрашивает он, наклоняется вперед и смотрит прямо в глаза, даром через бинты. От вопроса по спине холодок, мурашками до кончиков пальцев. — Самый лучший! — возражает Юджи и отступает на шаг назад, увеличивая расстояние между их лицами. — Тогда почему ты думаешь, что я могу бросить вас в беде и спокойно сидеть попивать чай? Твои слова ранят меня, — всхлипывает Годжо и утирает кулаком область вокруг глаз. — Я не… — тушуется Юджи, — я не имел ввиду ничего такого. Вы самый лучший! Правда-правда! — Ха-ха, именно поэтому ты мой любимчик, — Годжо треплет его по волосам и закрывает тему. Юджи задерживается позади всех, осмысляя слова и пытаясь побороть смущение. Миру следует запретить Годжо Сатору произносить такие слова. Место, куда они спешат, все ближе. Густой дым поднимается до неба и тянется на сотни метров в стороны, а ощущение страха и отчаяния оказываются настолько сильными, что все внутри Юджи скручивается и кричит о том, что идти туда нельзя. Ноги почти врастают в пол, двигаются через силу, скрипя суставами в протест. Запах крови вбивается в нос, оседает глубоко в глотке. Юджи мутит от всего: от проклятий, от вывернутых тел заклинаниями, от дыма, даже от себя самого. — Все будет хорошо. — Годжо сжимает плечо в поддержке. — Мы справимся. Кажется, это впервые, когда учитель говорит «мы». И это не надменное и уверенное «не беспокойся, Юджи, твой учитель со всем разберется» или «как ты можешь переживать, я со всем справлюсь». Это гораздо сильнее. Потому что взывает к единству. Они опаздывают к битве, и Юджи жалеет, что не настоял на том, чтобы учитель Годжо отдохнул. Когда они появляются на поле боя, проблема в виде Камо оказывается решена. И казалось бы. Фушигуро испугано оборачивается к ним. Юджи в его лице читает едва заметный страх, страх того, что случится дальше. Он следит за движениями друга, за тем, куда он смотрит, и сглатывает. Потому что Фушигуро смотрит на Сукуну, а Сукуна с ухмылкой на губах громко смеется, не отрывая взгляда от них. Король проклятий несомненно уже оправдывает свое имя. То, небольшое количество выживших монстров от четвертого уровня и выше, испуганно жмутся к земле. Они с жаждой сверлят взглядами шаманов, готовые в любой момент кинуться на них. Ожидают разрешения, не смеют перечить тому, кто сильнее, тому кто стоит на вершине их цепочки. Сукуна, впрочем, на них не обращает внимания. Он разводит руки в стороны, довольно скалится, глядя на столпившихся вокруг людишек. Вот-вот и сорвется. Годжо рядом тяжело дышит, снимая повязку. Он готовится к битве, но Юджи сбрасывает руку с плеча. Поджав губы, окидывает учителя взглядом, задержавшись на усталых воспаленных глазах, и уверенно подходит к Фушигуро. Юджи готов. Сукуна — его бремя. Именно ему расхлебывать последствия всех решений. С него это началось, ему это заканчивать. Он хотя бы сможет выиграть всем остальным чуть больше времени, позволить мобилизоваться и укрыться от основного удара. Он готов быть живым щитом. Проклятая энергия концентрируется в кулаках, зарядом проходит по телу, щекочет волоски на коже. Секунда и рывок. Но Фушигуро действовать неразумно не позволяет, удерживает на месте за руку и бормочет что-то о плане. Какой к черту план? Они либо умрут, либо нет. И две минуты на подумать им не помогут. Сейчас Юджи вспоминает тот бой замедленно, как неспешно он начался и как быстро им с Фушигуро приходилось реагировать на замашки Сукуны, который не более, чем игрался с ними. Кому как не Юджи знать, насколько тот может быть силен. Юджи тогда перевел дыхание, когда отпрыгнул назад. Утер густую кровь с подбородка, текущую из разбитого носа. И в этот момент оно и случилось. Он до сих пор не знает, что это. Только и может, что сидеть и царапать землю кратера, сжимая зубы. Но все это не вернет Фушигуро назад. Не отмотает время вспять. Не поменяет их местами. Сукуна и Мегуми исчезли в сфере. Юджи бросился к ней, хлопнул руками по черной сжимающейся поверхности. Бил кулаками со всей силы, но безуспешно. Оно делалось уже. Становилось меньше в разы, пока не исчезло с порывом ветра, оставив после себя пустое углубление. Проклятая энергия Фушигуро и Сукуны пропала. Они буквально испарились из этого мира, не оставив после себя ни осадка. Может, если бы тогда он подумал, то успел бы. Будь он хотя бы немного сильнее. Немного быстрее. То Фушигуро бы не… Юджи отказывается произносить это слово. Он не примет его. Этого не будет! Наравне с тем, насколько он готов к собственной смерти, он оказывается совершенно не готов к чужой. Юджи мог пожертвовать собой, отдать жизнь, позволить на его костях выстроить новый мир без страданий. Но он не может смириться с участью лучшего друга. На том месте сейчас должен быть он, никак не Фушигуро. Юджи воет, запрокинув голову. Боль в груди разрывает его сердце, что впору взорваться. Разлететься на куски по всему свету, только бы не чувствовать ничего. Он вернул себе первую половину, но утратил вторую. И если Фушигуро все еще жив, если вернуть его назад возможно, то Юджи приложит все свои силы, чтобы сделать это, даже если с Фушигуро вернется Сукуна.