Ноль-ноль

— Юджи. Юджи. Юджи! Он не сразу слышит, как Годжо зовет его. Ладонями безустально взрыхляет землю. Ломает ногти о камни. Будто надеется найти что-то среди обломков, мусора и грязи. И в тоже время не найти. Не выкопать остывающее и испачканное грунтом тело лучшего друга. Не столкнуться в моменте с безжизненными глазами. Мелкие осколки стекла, наверняка, оставшиеся от разрушенных зданий, впиваются в ладони, забиваются под ногти. Цепляют покрывшиеся корочкой царапины, растекающимися узорами окропляются кровью. Вместе с этим что-то горячее бежит щекам, что-то, что доказывает, что он все еще человек, что его тело живое, а сердце бьется. Что он выжил там, где не должен был. Испарился. Исчез вместе с Сукуной. Не оставил после себя ничего. Чужой голос с трудом пробивается сквозь плотную пелену отчаяния, захлопнувшую дверь, стоит только сделать один шаг вовнутрь. Затупленные нервы на это не реагируют, отдают слабые импульсы и блокируют источник. Абстрагируются, утолщая стену между ними. Концентрируются только на одном. Рука легко опускается на плечо, отрезвляя. Горячит кожу в немой попытке поддержать. Юджи тянется к этому теплу, укрываясь им, как тяжелым одеялом, под которым прячется от самого страшного монстра — реальности. Оборачивается, упираясь лбом в острые колени учителя. Все закончилось. Но почему должно быть так больно? Почему победа приносит столько страданий? Он всхлипывает. И впервые за долгое время дает волю эмоциям. Позволяет чувствам душить, выворачивать себя наизнанку. Крушить в труху то немногое, что осталось, что еще поддерживало его все это время. Последние пять лет Фушигуро был всем. Жилетом, позволяющим не тонуть. И теперь, когда его нет, мир теряет краски. И так серый становится почти бесцветным, полупрозрачным с нечеткими контурами. Даже возвращение Годжо это не компенсирует. Как будто хоть что-то подобное может компенсировать. Годжо похлопывает его по спине, опускаясь рядом. Обнимает в ответ, обхватывая длинными руками. Неумело успокаивает, но Юджи достаточно и простого присутствия. Пусть молчит, только бы больше не исчезал. Не оставлял одного. — Я не исчезну, Юджи, — шепотом заверяет Годжо. Стискивает сильнее, вжимая в грудь. Рукой зарывается в волосы, то поглаживая по затылку, то мягко перебирая слипшиеся пряди, — больше нет. Ты не останешься один, обещаю. Юджи ему верит. Потому что вера — все, что у него остается. Потому что иначе никак. Если не ему, то кому? Вдруг Годжо вскидывает голову. Его тело напряженно каменеет, неестественно застыв. Оно скорее напоминает кривой рисунок, чем позу живого человека. Он послабляет хватку, медленно поворачивая голову вбок. Это позволяет Юджи отклониться, вглядеться вперед поверх светлой макушки, рассмотреть то, что он точно не ожидает увидеть. Не здесь. Не среди рек крови, где запах жженой плоти разъедает слизистую. Ребенок во всем этом кошмаре кажется миражом. Юджи трет глаза, но девочка лет десяти все еще стоит в нескольких метрах от них, не исчезает от порыва ветра, не оказывается проклятием, принявшим вид человека. Она нетерпеливо топает ногой и недовольно поджимает губы. Как будто это нормально находиться здесь, где ни шагу без смерти. Ее белое — Юджи кажется, что оно было белым, — платье порвано и заляпано так, что практически не остается чистого места. Издалека явственно видны яркие голубые глаза и белые, как снег волосы, аккуратно перевязанные красной лентой, подгоревшей на концах. — Вы не говорили, что у вас есть дочь, — бурчит Юджи, выпутываясь из длинных рук. Он с трудом поднимается на ноги. Обломанными ногтями выскабливает грязь и мелкие корочки с ладоней, прежде чем отряхнуть руки. — Она не моя дочь, — ощетинивается Годжо в ответ. Он вскакивает с места и застывает, склонив голову на бок. Корпусом перекрывает Юджи проход, не позволяя подойти даже на шаг ближе. Стеной разделяет его и ребенка. И не сдерживается. Сквозит убийственной аурой и, кажется, вот-вот кинется в атаку на несуществующего врага. — Это ты сделала? — ледяным, не похожим на свой, голосом спрашивает Годжо. Скрипуче, как ранний снег под ботинками. Юджи вспоминает первый день знакомства, когда этот человек впервые заглядывал ему в глаза и довольно просил выпустить монстра. Отнесись он к Юджи тогда, как сейчас, многих жертв можно было бы избежать. — Я! — девочка гордо вскидывает голову, подрагивая от ветра. Смотрит с вызовом в глазах, уверенная в истинности своих действий. Без капли сожаления. Не нужно быть внимательным, чтобы заметить, насколько тонкая ткань платья не защищает ее от холода. Годжо джентельменом быть не спешит, поэтому Юджи без долгих раздумий обходит его, вырывает руку из хватки, попытавшейся удержать на месте, расстегивая замок на ходу. Решает защитить то невинное, волей судьбы попавшее в адское пекло. Лицо девочки бледнеет, когда Юджи приближается к ней. Она вжимает голову в плечи и жмурится. Цепляется сжатыми кулачками за ткань на плечах. Но не отступает. Стойко борется со страхом, заставляя свое маленькое тело стоять на месте. Юджи опускается перед ней на корточки и накидывает куртку, закутывая. Губы с трудом тянутся в обреченной улыбке, застыв. Едва изгибаются в нужную форму, и скорее напоминают оскал. Но девочке этого хватает. В ее глазах испуг перемешивается с недопониманием. Она опускает голову и тихо бормочет слова благодарности, что их едва можно расслышать. Удивительно, как до этого резко и бойко она смогла ответить Годжо. — Как тебя зовут? Я… — Юджи, немедленно отойди от нее. Это она виновна в исчезновении Мегуми. Годжо движется в их сторону, каждым шагом вдавливаясь в землю с такой силой, что убийственные волны на огромной скорости врезаются в них. Ужас царапает спину, и Юджи понимает, что именно толкает Годжо. Что заставляет его так угрожающе смотреть на ребенка. Единственное намерение, прочувствовать которое не составляет никакого труда. Намерение, которое преследовало Юджи от многих с того момента, когда он проглотил палец Сукуны. Намерение убивать. Шаманы вокруг них добивают последние оставшиеся проклятия и едва ли интересуются тем, что происходит между ними. Только некоторые мимолетно пробегаются равнодушным взглядом и возвращаются к своим делам. Действительно, кому какое дело! Юджи решительно поднимается с места, задвигает ребенка за спину и раскидывает руки в стороны. Хватит с него смертей! Он больше не позволит никому тут погибнуть. Даже если для этого придется дать отпор Годжо. Даже если придется серьезно сражаться с ним. — Учитель, остановитесь. Вы не можете сделать этого, — упрямо заявляет Юджи, пытаясь перетянуть внимание на себя. Он бросается к Годжо и обхватывает руку висящую вдоль туловища. Прижимает ее к своей груди, с отчаянием ощущая только холод и пустоту под своими прикосновениями. Включенную технику бесконечности, никак не человеческую кожу. — Почему? Годжо поднимает гневный взгляд с девочки. Спрашивает это с таким недоумением и непониманием, что кажется, будто убийство детей — норма для этого человека. — Разве уже недостаточно смертей? Юджи пытается воззвать к разуму. Он бегло оглядывается, надеясь, что девочка уже осознала опасность и сбежала. Но она стоит все на том же месте, понурив голову, как смертник, смирившийся с наказанием. Ее тонкие пальцы перебирают подол платья, скрывая дрожь, которую выдают голые коленки. Юджи поджимает губы. — Учитель Годжо, я прошу вас, не делайте этого. Давайте сначала во всем разберемся. Вы не можете убить ее. — Ее ничего не остановило, когда она запирала Мегуми в ловушке с Сукуной, почему я должен прощать ее? — В ловушке? — Юджи удивленно переспрашивает. Почти погасшая надежда вспыхивает с новой силой. — Значит, Фушигуро жив?! — Нет! Он мертв! Мертв! — визгливо вскрикивает девочка. — Он мертв! Как и Король проклятий! — она бросается вперед. Сразу же спотыкается и падает, наверняка, разбивая колени и локти. Юджи кидается к ней, чтобы помочь. Но девочка, прикусив губу, сама поднимается с земли. — Они заперты там! Навсегда! Им не выбраться! Никогда! — она кричит звонким голосом, уверенно смотря в бинты на лице Годжо. Девочка делает еще несколько неосторожных шагов вперед, после которых снова падает и в этот раз не поднимается. Окончательно распластается по земле. Годжо устало вздыхает, опуская напряженные руки вниз. Юджи с опаской наблюдает, как он подходит к этому, однозначно, смелому ребенку и поднимает ее с земли. Поправляет сползшую куртку на бессознательном теле и несколько долгих минут рассматривает безмятежное лицо ребенка. — Пошли домой, Юджи. Наконец мягко говорит Годжо, оборачиваясь в сторону закатного солнца.

***

Юджи бродит по территории уже опустевшего колледжа, в котором изначально собрались почти все оставшиеся шаманы, принимающие участие в битве. Они медленно зализывали раны, пытались прийти в себя и смириться с количеством погибших. Осознание того, насколько огромные потери понес мир шаманов, медленно и оглушающе накрывало каждого. Кого-то в темноте комнаты, кого-то посреди оживленного разговора, заставляя замирать на месте. И каждому становилось понятно, что происходит. По потерянному рассредоточенному взгляду, по медленно опускающимся уголкам губ, по легкому тремору пальцев. Теперь же спустя время, колледж ощущается совсем уж тихим. Без толпы людей, без споров и стычек, происходящих почти каждый день на фоне отношения к Годжо. Мир шаманов будто треснул на две части с небольшим местом посередине для нейтралитета. Только никакого нейтралитета нет, понимает Юджи. Не может быть, когда происходит подобное. Ты либо одобряешь, либо нет. Третьего не дано. Не скованный больше никаким нормами морали, взбешенный казнью директора Яги, Годжо наконец исполняет то, о чем грозился — уничтожает старейшин. Добирается до всех, кто имеет хоть какое-то отношение, не позволяет выжить ни одному. Но Юджи не попрекает, за годы он переосмысливает многое. Он против убийств, но не находит в себе силы встать напротив, перекрыть дорогу и не пустить. Слишком много страданий причинили те люди ему и его близким, и не ясно, как они отнесутся к стремлению спасти Фушигуро. Большая часть шаманов, особенно молодые, выступают в поддержку и радушно принимают новый уклад, спрашивая только об одном, станет ли теперь Годжо во главе. Вторая же половина ограничивается осуждающими взглядами и едкими комментариями о том, что их тоже ждет подобная участь, если они посмеют возмутиться. Годжо на это не реагирует, пропускает все мимо ушей и отказывается принимать главенствующую роль. Пускает все на самотек и легкомысленно отмахивается от всех руководящих решений. С широкой усмешкой посылает заняться работой госпожу Утахиме — одну из немногих, не побоявшихся высказать все, что она думает о безответственных, по ее словами, поступках Годжо. — А она молодец, да? — впервые за все время Юджи слышит что-то хорошее от Годжо в адрес людей, которых тот раньше считал слабаками, и без капли стеснения за это попрекал, — ловко распределяет доступных людей на миссии и даже умудряется впихивать молодняк старшим. — Да, молодец, — грустно соглашается Юджи. Он подобным похвастаться не может. Хаос, имени Годжо Сатору, на деле оказывается не таким масштабным и меркнет на фоне мировых проблем — например, разрушенного Токио и участившегося появления проклятий под воздействием непрекращающегося выброса негативных эмоций населения Японии. Ко всему прочему, узнать про девочку не удается ничего. В больничном крыле уже не остается никого, кроме нее. Бледная и истощенная, она лежит без единого движения. Не шевелится, не открывает глаза и, кажется, едва дышит. Юджи приходит туда каждый день. Проветривает комнату и надеется на скорое пробуждение. Она единственная, кто может дать ответы на их вопросы, помочь двинуться дальше в поисках. Но пока что даже ее имя остается секретом. За эти дни Юджи испытывает некую долю привязанности к этому ребенку, мирно наблюдая за линиями кардиограммы. Отбивает пальцем ритм, взращивая надежду. Она проснётся и они вытащат Фушигуро. И все станет, как раньше. — Опять тут торчишь? — Кугисаки приваливается в косяку, равнодушно осматривая комнату, — учи… Хм, Годжо искал тебя, — она закатывает единственный взгляд. Юджи не может сдержать улыбки, глядя на подругу. Новость о том, что она жива, становится самой лучшей за все время. Он даже не обвиняет госпожу Иери за то, что та так долго держала эту информацию в секрете. Только стискивает кажущуюся хрупкой Кугисаки в объятия и не выпускает до тех пора, пока та не начинает лупить его по спине и угрожать воткнуть гвоздь куда поглубже. — Ну? Хватит пялиться и лыбиться, как безмозглый, — раздражено вспыхивает Кугисаки, — иди уже, — она снова закатывает глаз и встряхивает отросшими волосами, которые по какой-то причине отказывается отрезать обратно, и буквально выталкивает Юджи за дверь. Юджи благодарно кивает. Улыбается еще шире на то, как брезгливо морщится лицо Кугисаки. Наверняка, она все понимает. Не зря пять лет назад прижала его к стене вопросами за чашкой чая и с ехидством выпытала все то, что Юджи скрывал на душе. Тогда она только посмеялась над его чувствами, для вида похлопала по плечу, мол бывает, пройдет и, насвистывая, ушла, может, делиться с Фушигуро, может, нет. Но больше тему не поднимала. Ни одним действием не отражала то, как Юджи относился к Годжо. И сейчас она не может не замечать. Будет молчать до последнего, пока не убедится окончательно. И тогда нагрянет больше с утверждением, чем с вопросом. Наверняка, будет гордиться своей наблюдательностью и упрекать Юджи в том, какой же он идиот. И будет права. Идиот, еще какой. Довольствуется малым и радуется. Не давит чувства внутри себя, напротив, позволяет им сильнее пускать корни. Пусть безответно, и ладно. Главное, что жив, главное, что рядом, даже если, как друг. Они проводят практически все время вместе. Иногда дурачатся, играя в приставку, иногда разговаривают, стараясь не упоминать прошлое, иногда просто смотрят фильмы в тишине. В такие моменты Юджи чувствует неловкость, витающую между ними, и ему кажется, что что-то в их отношениях надломилось. Вечером они включили какую-то комедию, на которые перешли с самого начала, пусть оба и предпочитают ужасы. Но больше на подобные фильмы не тянет ни Годжо, ни Юджи. Этого им хватает в жизни, когда из-под обломков здания вытаскивают тело кого-то знакомого, когда по новостям в очередной раз пересчитывают погибших и объявляют траур по всему миру. Юджи кажется, что это сон. Он гладит и перебирает мягкие волосы Годжо, улегшегося ему на колени. Они нагреваются от прикосновения теплых пальцев и отказываются возвращать тепло. Годжо тихо сопит, не волнуясь о громком телевизоре, который Юджи сделал тише. Но ему все равно кажется, что герои говорят слишком громко, а музыка бьет по ушам. Годжо всегда был тактильным, но при этом сохранял дистанцию в виде техники. Теперь же Юджи чаще касается кожи, чем холодного пространства бесконечности. Порой Годжо забывает ее выключить или включает слишком резко по привычке, а затем каждый раз извиняется. Он обнимает крепко-крепко, и Юджи обнимает в ответ, давя горечь глубоко внутри себя. Он не позволяет себе надеяться. Годжо ведь ищет человеческого тепла, которого был лишен на долгое время в кубе. Юджи не может отказать, не дает своей ранее детской, но уже взрослой влюбленности вскрыться. Поддерживает, как положено другу, помогает принять реальность спустя пять лет. К тому же Годжо ведь его учитель. Пускай разница в возрасте небольшая. Но даже то, что она сократилась за то время, пока тело Годжо было запечатано, а Юджи рос, не отменяет тот факт, какие отношения между ними изначально. И преодолеть порог, показать, что он уже не тот подросток, виляющий хвостиком от радости при виде учителя, кажется невозможным. Годжо красивый. Юджи знает это и наслаждается только тем, что может смотреть на это лицо и перебирать пряди волос. Но даже если бы он был уродливым, косым и кривым, Юджи все равно любил бы. За доброту и поддержку. За способность не унывать и разряжать обстановку, пусть и своим специфическим юмором. А еще Годжо очень умен. Он смешно шутит и всегда может поднять настроение. Рядом с ним Юджи чувствует себя дома, которого он давно лишился. Он только надеется, что может поделиться хотя бы толикой того, что чувствует сам с ним. В итоге они так и засыпают вместе на маленьком диване под скучный фильм, который на самом то деле никто из них и не смотрел.

***

Девочка приходит в себя спустя неделю, пробыв в коме чуть больше четырнадцати суток. Она испуганно озирается по сторонам, не зная чего ожидать. Молча жмется к стене, натягивая одеяло к подбородку. Сжимается в комок и сверлит волчьим взглядом исподлобья. Юджи спешит ее успокоить. Он подсаживается рядом на стул возле кровати и задорно улыбается. И когда девочка отворачивается от него и с опаской смотрит на хмурого Годжо, Юджи дарит тому свой самый максимально возможный укоризненный взгляд. Радостным голосом выкрикивает что-то нелепое, перетягивая внимание девочки обратно на себя. Та забавно морщится, пытаясь пригладить спутанные от долгого сна волосы. Ей это едва ли удается, и Юджи не сдерживает смех, глядя на эту картину. Кугисаки позади отвешивает подзатыльник и громко возмущается о том, какой он бестактный. Девочка от этого широко распахивает глаза и отшатывается от них в сторону. Она с чуть приоткрытым ртом с удивлением наблюдает за тем, как Юджи смеется и явно не понимает причину. Кугисаки наконец перестает рыться в сумочке, достает небольшую расческу и протягивает ее девочке. — Ты меня помнишь? Юджи тычет в себя пальцем, отпихивает навалившуюся Кугисаки и искоса поглядывает на Годжо чуть поодаль. — Д-д-да, — хрипло отвечает девочка, прокашлявшись. Юджи тут же наливает воду в стакан, коря себя за то, что не задумался об этом ранее. Девочка жадно его выпивает, как и следующий, который Юджи моментально наполняет из кувшина. — Как тебя зовут? — спрашивает он, когда та утоляет жажду. — Наоки. — А я Итадори Юджи, — он показывает на себя, — скользит пальцем вбок, — это Кугисаки Нобара. А это, — ведет палец дальше, — Годжо Сатору. — Я знаю, кто он. Наоки с опаской смотрит на Годжо и еще сильнее вжимается в спинку кровати, когда он подходит ближе. Бросает жалобный взгляд на Юджи, ища в нем поддержку. Но едва ли Юджи успевает предпринять хоть что-то. Годжо уже склоняется над Наоки, чем пугает ее еще сильнее. — Как интересно. Стоило тебе проснуться, твоя энергия тут же изменилась. Не поделишься с нами, кто ты такая? В голосе Годжо нет угрозы, только интерес. Теперь он говорит скорее обыденно, едва приукрашивая тон. Они уже обсудили ситуацию раньше, и сейчас Юджи уверен, что учитель не собирается причинять ей вред. Может, только позапугивать слегка, и этот тот максимум, на который Юджи согласен. Наоки, наверняка, придется не раз взаимодействовать с Годжо. И будет лучше, если она сразу поймет, что он хоть большой и страшный, но безобидный. — Я расскажу, — выпаливает Наоки, сползая по стенке кровати, сильнее кутаясь в одеяло. И она рассказывает. Наоки оказывается из небольшого клана, живущего в горах. Все члены которого из поколения в поколение накапливали проклятую энергию, в момент смерти передавая ее в сосуд. Цель клана заключалась в одном — собрать достаточно сил и запечатать Сукуну, когда он вернется в мир людей. Никто из них не сомневался, что рано или поздно это случится, поэтому каждый член клана на протяжении веков трепетно взращивал проклятую энергию. Но Сукуна пробудился слишком рано, и клан не успел набрать достаточно для того, чтобы активировать технику, с помощью которой можно было бы его запечатать. Людей в клане было не так много. Всего двенадцать человек, а ребенком и вовсе оказалась одна Наоки. Поэтому все они возложили голову на алтарь, отдавая энергию до остатка, жертвуя своей жизнью. Когда мать Наоки последняя лишилась сил, безжизненно повалившись на землю, сосуд засиял. Наоки ничего не оставалось кроме, как впитать всю энергию и исполнить свое предназначение. Она смогла добраться до Токио и запечатать Сукуну, с которым в технику случайно затянуло и Фушигуро. — Как вытащить его оттуда? Это возможно — спасти одного? После рассказа тут же спрашивает Годжо. Он не выглядит удивленным или озадаченным, будто уже в курсе истории Наоки. И когда Юджи его об этом уточняет, это оказывается не так. — Я не знаю, — Наоки жмурится. В уголках ее глаз выступают слезы, которые она с трудом пытается сдержать. — Его не должно было быть там. Король проклятий должен был быть запечатан один. — Но ты знаешь, как снять эту технику, ведь так? — уточняет Годжо. — Эй, — встревает Кугисаки, — вы ее пугаете. Прекратите! Годжо, вскинув руки, отступает на шаг назад. — Прости-прости, — без капли вины выпаливает он, — но вопрос все еще в силе. Как мы можем спасти нашего друга? Мне нужна любая информация о том, как снять технику. — Никак! Никак ее не снять. Простите. Простите меня, — Наоки уже не может справиться с эмоциями. Она плачет, закрывает лицо руками, — простите, что из-за меня погиб ваш друг. Технику нельзя отменить. Она сделана так, чтобы решение было невозможным, чтобы кто-то вроде Короля проклятий никогда не смог выбраться оттуда. — Он не умер. — возражает Годжо. — И мы найдем способ вытащить его оттуда. Юджи согласно кивает. Он успокаивающе гладит Наоки по голове, убеждая в том, что она ни в чем не виновата. Все же бойня не произошла благодаря ей и, наверняка, именно она спасла множество жизней. То, что смогла сделать эта маленькая девочка кажется немыслимым. Испытание, которое ее клан так бессовестно спихнул на нее, ужасно. Ей пришлось столкнуться со смертью всех родных и любимых людей в один день, а затем сразу отправиться сражаться. Просто Фушигуро не повезло. Не в ту минуту он оказался рядом. Но всегда есть они, чтоб побороться за него до конца, вырвать из лап Сукуны и вернуть домой, где они втроем дожидаются. Вот, Фушигуро удивится, увидев Кугисаки. С тоской думает Юджи, не прекращая гладить прижавшегося к нему ребенка.

***

Наоки идет на поправку быстро. Уже через каких-то несколько дней ее тело полностью восстанавливается и ей разрешают покинуть палату. Юджи сразу же утаскивает ее на прогулку, показывая всю территорию колледжа. А потом отводит в общежитие, где ей выделили комнату. И Юджи не хочет вспоминать, как он умаливал Годжо, чтобы ее поселили рядом. У него никогда не было младшей сестры или кого-то, о ком он мог бы заботиться. И он так сильно сочувствовал Наоки, что хотел поддержать ее. К тому же среди них больше не было никого, кто готов присмотреть за девочкой. Его просьбу удовлетворяют, поэтому он помогает Наоки освоиться. Показывает, где кухня и гостиная, проводит экскурсию и делится всем тем, что знает сам, стараясь не упускать подробности и объяснить все, как можно интереснее. Рассказывает про людей, которые тут живут, про Панду, который еще на задании и с которым уже так сильно мечтает познакомиться Наоки. Иногда к ним присоединяется Кугисаки, реже Годжо. Вернувшись в колею, он снова стал часто пропадать на заданиях, разъезжая по всей Японии, но все же. Большая часть проклятий сконцентрирована в том, что осталось от Токио, поэтому как правило к вечеру Годжо всегда возвращается. Иногда приносит непонятно откуда взявшийся диск и сладости, которыми даже делится в небольших количествах. Кугисаки же вместо этого предпочитает тренироваться. За пять лет ее тело потеряло форму и ей требуется время, чтобы вернуть свою былую силу. Поэтому почти каждый свободный час она проводит на тренировочном поле вместе с Маки. Сегодня день, когда Юджи единственный возвращается раньше. И поскольку больше никого нет, решает составить компанию Наоки. Он находит девочку под деревом недалеко от входа в общежитие. Она читает книгу, периодически отвлекаясь и перелистывая вторую. Им оказывается словарь. — Молодец, что учишься, — хвалит ее Юджи, — я бы так не смог, — он опускается рядом. От скуки берет книгу, бегло просматривая страницы. И не найдя там ничего интересного, откладывает в сторону. В глазах Наоки печаль, когда вокруг тишина. Юджи уверен в том, что дети не должны сталкиваться со смертью в таком количестве. Они не должны оплакивать родных, им положено бегать и веселиться, ходить на уроки в школе и вступать в клубы по интересам. Поэтому Юджи старается ее веселить. Заставляет отвлекаться от погружения в саму себя, втягивает в диалог, не дает замкнуться в себе. Они медленно доходят до кухни, не прерывая разговор, на вопросы в котором Наоки сначала отвечала с опаской, а затем втянулась. — Значит, ты чувствуешь их проклятую энергию? Как это ощущается? Она хмурится, задумавшись. — Как будто тошнит. Особенно, когда они дерутся или идут против правил. — Ты и это чувствуешь? — удивляется Юджи, — ты видишь, как они поступают? — Это немного не так работает, — качает головой Наоки, — мне сложно объяснить. Я не вижу их так, как вижу тебя. К тому же время внутри идет по другому. Оно быстрее, чем у нас. Это все, что я знаю. Остальное могу только предположить. — Развлекаетесь? — на кухню заглядывает Годжо. Он ленивой походкой подходит к Юджи, обнимая его, кладя голову на плечо. Его длинные руки обхватывают за живот. — Что готовишь? Я так голоден! — Пока что чай. Юджи пожимает плечами, похлопывает расстроенного Годжо по голове и тянется за третьей чашкой. Щеки начинают нещадно гореть, краснея. Годжо сзади все еще не отлипает, упираясь лбом в плечо и повиснув всем телом. — О чем секретничали? — невнятно спрашивает он в ткань футболки. Юджи пожимает плечами и бормочет что-то в ответ, не найдя в себе силы обернуться. С упорством мешает сахар в чашке и концентрируется только на образующиеся от его действий пузырьки. Годжо наконец выпускает его из объятий. Он подходит к Наоки и широко улыбается, когда та вскакивает с дивана и пятится от него подальше. — Представляете, Наоки может понять, чем занимаются Сукуна и Фушигуро! — успокоившись, восклицает Юджи. Он ставит чашки на стол между ними и присаживается на кресло напротив. — Не совсем понять, — смущено возражает Наоки, потупив взгляд, — скорее предположить по тому, как колеблется их проклятая энергия, — с каждым словом все тише говорит она, проглатывая последнее окончание. — Да? — незаинтересованно тянет Годжо, — и что же они делают сейчас? Наоки прикрывает глаза, прижимая руки к животу. Она сводит брови, будто пытается что-то вспомнить. А затем распахивает глаза. — Кажется, ваш друг решил съесть Сукуну. Юджи непонимающе замирает, упираясь взглядом в побелевшие костяшки. Годжо хмурится, наклонившись вперед. — Это как? — гневно цедит он сквозь сжатые зубы. — Их энергия смешалась, но не как обычно. Когда, как мне кажется, они дерутся, они сталкиваются, а потом тут же отлетают друг от друга. Сейчас выглядит так будто одна энергия втягивается в другую. Годжо вскакивает с места. Он широкими шагами меряет комнату по кругу. — Я убью его! Пусть только явит свою четырехглазую морду. — Вы поняли? Объясните и нам! — Нет, — слишком резко отвечает Годжо, — и не спрашивай. А ты! — он поворачивается к Наоки, — если подобное снова случится, не следи за ними поняла?!