Ноль-ноль

— Это твоя вина. Шепот проскальзывает в сознание, въедается в душу. Дыхание обманчиво горячит ухо, пока опоясывает ледяной коркой. — Из-за тебя. Все они мертвы только благодаря тебе, — голос становится мягче. Нежный и легкий, как шелковая лента, он окутывает, отрезая от всего мира. Это твоя вина — стучит в висках. Твоя вина — заполняет разум. Вина — прожигает кожу. В-и-н-а-а-а — каждая буква каплей из протекающего крана звонко разбивается об пол на осколки из воспоминаний. — Прими это, — голос приобретает рычащие нотки. Нетерпеливо режет — рвет тупым лезвием кривого ножа, зарывается поглубже, ввинчиваясь в уже обнаженные нервы. Будто и так мало боли. Будто этого недостаточно. Сильнее. Глубже. Так, чтобы не хватило сил даже на стоны. Тошнота подкатывает к горлу. Соленым ласкает корень языка. Недостаточно противная оседает в глотке, выжидая. Пока не станет совсем. Пока критическим ударом не пробьет так, что она, перемешавшись с кровью, вырвется наружу. Острые когти с пугающей осторожностью пробегаются по коже, примеряются к размеру, чтобы позволить ладони наконец сжать шею, пальцем надавить на пульсирующую вену. Воздух в легкие не проходит — проталкивается, с трудом огибая всю мерзость, скопившуюся в горле. А глупые органы не расширяются, не понимают, что от них хотят. — Смотри же! Рука с шеи упирается в лопатки, грубо толкает вперед. И когти утоляют жажду крови, вонзаясь в тело. Кожа под ними рвется почти без боли. Душевная, как анестетик к физической. Работает отлично и на износ. Удушающее чувство бьет с размаху. И места для эмоций становится мало. Отчаяние тянет за собой единственную крупицу, по слизи затянувшуюся следом. Эта крупица растет с каждой секундой — желание умереть становится сильнее. Закрыть глаза и не проснуться. Не стоять по колено в крови, глотая слезы, утопая в собственной слабости, неспособности сделать хоть что-то по-настоящему стоящее. Уйти вслед за ними. Он хочет зажмуриться, упасть на колени, стирать собственные пальцы в кровь и кричать до хрипоты. Но не может — не позволяют. — Смотри! — когти впиваются сильнее. Другая рука тянет за волосы, запрокидывая голову. Чудовище позади него пахнет кровью и пеплом — запах смерти не иначе. Возмездие за безрассудство, за глупость, за недальновидность. Этого не должно было случиться. Он искренне верил, что конец будет не таким. Что единственный, кто в конце умрет, будет только он сам. Смиренно опустит голову под гильотину, с улыбкой ловя последний момент, на вдохе прощаясь с жизнью. Без сожалений. Без того, что тянуло бы назад. Без цепких пальцев прошлых ошибок. — Красиво, не правда ли? Чудовище в лице Сукуны кладет подбородок на плечо. Его широкая улыбка касается щеки. Он наслаждается. Яркое пламя перед ними пожирает последние крупицы мира. То немногое, что осталось, сгорает без следа. Черным дымом уносится в небо, отравляя воздух едким запахом гнили. На пепелище новый мир с тираном на троне, возведенном из костей шаманов. А наверху, как трофеи, они. Слезы кислотой разъедают глаза. Соль жжет царапины на лице. Он не может позволить себе зажмуриться, трусливо закрыть глаза и сбежать от наказания. Представлять себе другую картину. Не ту, где под ногами трое. Не ту, где белые волосы — темно бордовые, насквозь пропитаны кровью, а синие глаза потеряли блеск. Не ту, где пальцы рук лучшего друга неестественно изогнуты и никогда не сложат печать. Не ту, где прекрасное женское лицо изуродовано до неузнаваемости, где она никогда не исполнит мечту стать моделью. — Нет, — слетает совершенно беззвучно, — нет, — уже почти на грани шепота. — Нет! — он вырывается из хватки, бросаясь вперед. Спотыкается несколько раз, поскальзываясь на мокрой земле. Мчит туда, где его сердце. Падает и не может встать. Ползет вперед из последних сил. Грунт с запахом железа забивается под ногти, заполняет открытые раны. Если бы это только имело хоть какое-то значение. Наконец-то добирается. Дрожащей рукой бессознательно тянется вперед. Будто есть хоть малейший шанс что-то исправить. Нужно только всего ничего. Обратная техника, она ведь все решит. Кровь не будет течь. Только бежать по венам так, как ей положено. Вокруг скрипит пламя. Раны затянутся. Под пальцами ледяная кожа. Но это ведь ничего. Поправимо. Горячий чай и парочка одеял. И сердца будут биться. Они очнутся. Очнутся! Он верит в это. Верит в светлое будущее под аплодисменты и удушающий хохот за спиной — Это ведь только начало, — сухая констатация факта. Сукуна ступает ближе. От каждого его шага земля трещит — молит о спасении. Тела под руками рушатся, когда его грубо оттаскивают за шиворот. Ему даже не позволено проститься.

***

— Нет! Нет! Нет! Юджи брыкается, пытается отбиться, вырваться из хватки. Запястье горит, будто плавится до кости. Руки перехватывают, прижимают к груди, не давая больше шевелиться. Ужас въедается на клеточном уровне в каждый нанометр кожи. — Юджи! Проснись! Юджи! Удары по щекам приводят в себя. Юджи дергается с места, больно врезаясь лбом во что-то твердое. Чем-то твердым оказывается Годжо, склонившийся сверху. Живой. Через головокружение от глубокого дыхания Юджи подается вперед. На пробу прижимает руку к бледной щеке. И только после этого позволяет напряжению сойти. Теплый. Он устало откидывается назад, выдавливая воздух из легких. Всего лишь сон. Самый обыкновенный кошмар, которых в жизни было немало, которых наверняка будет еще больше. Но пока что все они живы, и они могут справиться со всем. — Плохой сон? — обеспокоено уточняет Годжо, присаживаясь рядом. Юджи не находит в себе сил ответить. Он кивает, зажмурившись настолько сильно, что перед глазами плывут круги. — Расскажешь? Годжо наклоняется ближе, аккуратно смахивая мокрую челку со лба. Юджи поддается этому движению, тянется головой за ускользающей прохладой ладони. Чужие глаза привычно закрывает повязка, стянуть которую в эту секунду хочется сильнее, чем когда бы то ни было. Убедиться в яркости глаз. Что они блестят. Что тусклость всего лишь видение и ничего более. Юджи протягивает руку кверху и, не встретив сопротивления, опускает кусок ткани вниз. Годжо от этого моргает несколько раз. Привыкнув к свету, он чуть склоняет голову в бок и скользит печальным взглядом по Юджи. Его глаза — две вселенные для Юджи, уставшие, но живые. — Учитель, — Юджи поджимает губы, не позволяя себе всхлипывать. — Ну-ну, я же просил больше не звать меня учителем, — Годжо качает головой, — едва ли есть еще что-то, чему я мог бы вас научить, — совсем уж грустно заканчивает он. — Достаточно того, что вы просто будете рядом, — заверяет Юджи. Ему нечем спорить. Годжо не было с ними слишком долго, и им пришлось учиться самостоятельно, через боль и страх, выгрызать себе право на жизнь. Юджи чуть опускает взгляд. Ладонь Годжо лежит совсем рядом с его собственной, чуть двинь и пальцы соприкоснутся. Звучит так естественно и легко, но Юджи давит в себе это желание, запихивая руку под спину. Чтобы наверняка. Чтобы не поддаться. Годжо это движение замечает. Он хмурится, поднимаясь с дивана и возвращая повязку обратно. Вместе с этим теряется момент. Юджи встает следом, неловко отворачиваясь на фильм в телевизоре, под который он ранее заснул. Бросает беглый взгляд на часы на стене. Судя по времени, фильм уже должен подходить к концовке. — Хм, кажется я немного упустил сюжет, — бормочет Юджи. Годжо намек улавливает, тут же подхватывая тему. Он скоро пересказывает события, которые Юджи проспал, наверняка эмоционально приукрашивая многие события. — И таким образом, главный герой смог пробраться на склад, обезвредить бомбу и даже спасти щеночков! — Звучит, как бред, — смеется в сжатый кулак Юджи. — Главное, то что? Что щеночков он спас! Но да, ты прав, логики в этом фильме мало, — соглашается Годжо, отпивая сок из стакана. Они без особого интереса досматривают до конца, больше смеясь и критикуя поступки героев, отмечая еще большую нелогичность повествования и картины. — Да, не самое лучше, что мы смотрели, — с легким сожалением говорит Юджи, потягиваясь. От сна на диване у него немного затекла спина и хотелось размяться. — Еще бы это кто-то смотрел, кроме меня, — Годжо обижено пожимает губы, — оставил одного на растерзание глупого фильма, — возмущается он, взмахивая руками. — Как же вы только выдержали это испытание? — усмехаясь, уточняет Юджи, выключая телевизор и раскладывая все вещи по местам. — Ты, — поправляет его Годжо, — сколько раз просил же. — Больше никакого вы, больше никакого учитель! — обещает Юджи и чуть ли не бьет кулаком в грудь. Перестроится на ты ему дается не просто. Стена, которую он годами выстраивал между ними в своей голове установками о разном уровне, о разнице в возрасте, оказывается гораздо более сложной на поломку, чем постройку. И Юджи приходится каждый раз заставлять себя, чтобы просто обратиться к Годжо. Все было проще, пока было деление. Годжо — учитель, Юджи — ученик. Деление простое и понятное. За каждым своя роль и огромная пропасть между ними, перейти которую невозможно. Но случилось заточение, и разница в возрасте уже не такая колоссальная, и отношения ученик-учитель их теперь больше не связывают, разве что как дань прошлому. И Юджи не понимает происходящего, не понимает почему Годжо водится с ним намного чаще и ближе, чем раньше. Почему не отказывается от совместных прогулок и фильмов. Почему предпочитает его общество кому-либо другому. Сердце от этого глупо пускается в пляс, отбивает какой-то кривой ритм, то замирая, то ускоряясь. А мозг все время устало твердит, что это фантазия, что Юджи надо бы спуститься на землю и не мечтать о невозможном. Годжо Сатору иной уровень. Недостижимый, как его бесконечность. Мысль эта бьет под дых, там и остается. Крутится-крутится, никак успокоиться не может. — Юджи? — снова зовет его Годжо, — ты застыл. Сон вспомнил? — беспокойство возвращается в голос Годжо. Он подходит ближе, заглядывая в лицо. — Нет-нет, — отмахивается Юджи, — я просто, — он пытается подобрать слова, — все в порядке, не беспокойся. — Точно? — маска на лице Годжо идет волнами от того, как он хмурит брови. — Конечно! Кстати, — Юджи бросает взгляд на часы, — если мы не поторопимся, то опоздаем.

***

— Почему мы вообще это обсуждаем? — Кугисаки закидывает в рот несколько кисло-сладких конфет Skittles. Она слегка кривит губы от вкуса, опускает взгляд на зеленую упаковку в руках и, чуть дернув плечами, откидывает ее на стол посередине, — Фушигуро жив и мы не можем бросить его. — Лосось, — поддакивает Инумаки справа от нее. Юджи напротив кивает болванчиком, осаженный ладонью, невзначай коснувшейся плеча, когда Годжо расселся рядом, раскинув длиннющие руки по спинке дивана. Кугисаки, глядя на это, удивленно приподнимает брови. Ловит извиняющийся взгляд и картинно отворачивается, не забыв фыркнуть впридачу. По мелькнувшей на долю секунды усмешке и хитрому прищуру становится понятно, что в ближайшее время Юджи зажмут в темном углу и вытрясут все объяснения. Он бы не прочь эти объяснения дать, только вот сам не понимает происходящее. — Разумно ли будет снимать технику? Какова вероятность, что мы сможем вытянуть одного Фушигуро? — спрашивает панда. Его лапа в этот момент медленно тянется по столу к брошенным конфетам. Едва он успевает коснуться упаковки когтем, Кугисаки рывком перехватывает их и вредно закидывает еще пару штук в рот. — Мы не можем допустить, чтобы Сукуна оказался на свободе, — невозмутимо заканчивает Панда, но его взгляд то и дело скользит в сторону Кугисаки. В его словах есть смысл, который Юджи отказывается принимать. Он готов к любым действиям для спасения друга. Даже если вдруг все примут решение пожертвовать Фушигуро, Юджи не сдастся. Он будет носом рыться в земле, но найдет способ. При необходимости снова станет сосудом. Пускай его казнят или запрут под колледжем и оставят на долгие годы без возможности двинуть и пальцем. Только бы Фушигуро вернулся, только бы не нес ношу по имени Сукуна в одиночку, не забирал последствия чужой вины себе. — Думаете, после всего мы не справимся с одним единственным врагом? — Юджи чуть дергается от звонкого голоса. Слишком энергичная для той, кто так долго пролежала в коме, Кугисаки вскакивает с места, — подстроим ловушку, поймаем и уничтожим, — она разводит руки в стороны и окидывает всех вызывающим взглядом. То, с какой легкостью она предлагает расправиться с сильнейшим проклятием, веселит. Но в общих чертах Юджи с ней согласен. Одна мысль о том, чтобы забыть Фушигуро или, что хуже, сделать видимость действий и сдаться, горечью царапает под языком. Наполняет рот отвратительным вкусом, тянется прямо в глотку. Чтобы уже оттуда добраться до внутренностей, сжать органы и не позволить шелохнуться. — Ну-ну, тише-тише, — Годжо ерзает на диване, усаживаясь удобнее. Его рука соскальзывает со спинки, падая Юджи на плечо, — конечно, мы не оставим его. Но есть проблема. Мы до сих пор не знаем, как и где снять технику. — А что девочка? — впервые за все их обсуждение подает голос Маки, оторвавшись от натирания лезвия. Она недолго разглядывает нож и с щелчком убирает его в чехол резким движением. Годжо недовольно поджимает губы. Он все еще отказывается принимать Наоки. С ее пробуждения прошло всего несколько дней, поэтому Юджи удерживает внутри себя небольшую долю надежды, что отношения между этими двумя изменятся. — По ее словам технику не разрушить. К тому же, хоть девчонка, — Годжо морщится еще сильнее, — и имеет некую связь с ней, техника все равно существует независимо. Даже если убить создателя, она не разрушится. Однако, — он вскидывает палец и качает им из стороны в сторону, — мы потеряем связующее звено. Поскольку это единственное, чем мы владеем, рисковать нельзя. — Но где-то должен быть источник, — Панда задумчиво обхватывает лапой подбородок, — такое сильное заклинание не может быть активно без постоянной поддержки. — Работаем над этим. Пускай Годжо рисует полную веру в успех и всем видом показывает непоколебимое спокойствие, Юджи чувствует, что это далеко не так. Если присмотреться и вглядываться внимательно-внимательно, то изменения становятся заметны. Вылезают из-за контура обложки, призванной скрыть под собой настоящее. Застывшую улыбку, то, как легко дрожат кончики пальцев. Среди них всех Годжо меньше всего оказывается готов к тому, что случилось с Фушигуро. Его запечатали во время битвы в Сибуе, когда он был полностью уверен в своей силе и непобедимости, когда считал, что все его ученики на достаточном уровне, чтобы выжить, а в случае чего он всегда сможет их защитить. Но он не смог. Не защитил. Подвел в самое сложное время. Юджи не винит Годжо, да и никто из других на самом деле тоже. Они справились, выросли и прошли через это. Он соврет, если скажет, что все чувства и эмоции были чистыми. Не гнев, не ненависть, но обида скручивала в самые тяжелые дни. Однако Годжо молчал, давился своими чувствами, совершенно криво и неискренне улыбался, отвечая на вопросы одной и той же фразой. «Все отлично, Юджи. Разве может быть иначе?» — Мы обязательно его найдем, — подает голос Юджи. Он ободряюще улыбается Годжо, поворачиваясь к нему лицом, — нам просто нужно немного времени. Немного времени. Юджи прогоняет это в мыслях несколько раз. Вот, чего у них точно нет, так это времени. Ведь чем дольше они будут разбираться, тем сильнее присутствие Сукуны скажется на Мегуми. Юджи достаточно прожил с этим проклятьем. Кому как не ему знать, на что тот способен и как легко умеет находить рычаги влияния. Но Фушигуро умный. Фушигуро не даст себя провести. — Многие видели, что случилось с Фушигуро, как и видели девочку. Пока что они не начали складывать два плюс два. Вопрос времени, пока кто-то особо умный не докопается до правды. Из-за тебя, — Маки уже напрямую обращается к Годжо, — нас пока не трогают. Но совсем скоро они начнут задавать вопросы. — Пока слабаки залижут раны, мы уже со всем разберемся, — небрежно отмахивается Годжо, — а те, кто действительно могут доставить проблемы, то у них свои дела. Так! — он весело хлопает в ладони, заставляя всех вздрогнуть, — думаю, мы закончили. Отдыхайте, ребятишки. Вы это заслужили. Если будут возражения и жалобы, прошу предоставлять в письменном виде, но учтите, что читаться это не будет, — Годжо подскакивает с дивана. Кугисаки! Итадори! За мной! Юджи с Кугисаки недоуменно переглядываются. Они нагоняют Годжо у выхода на улицу. — Мы идем на миссию! — не дожидаясь вопроса, восклицает он, обернувшись к ним с широкой улыбкой. — Че? — первой приходит в себя Кугисаки. Она даже не скрывает свои эмоции. Раздраженно кривит лицо. поправляя волосы, — втроем? — Нам недалеко, — с еще более широкой улыбкой заверяет Годжо, — давайте-давайте! Вспомним старые деньки, когда вы были такими милыми детишками и так смешно бегали от второго уровня. — Не было такого! — Было-было, — в подтверждение своих слов кивает Годжо, — вы просто не помните. Юджи не успевает возразить следом за Кугисаки, Годжо уже приобнимает их за плечи и подталкивает вперед, подгоняя словами, что им нужно торопиться, ведь у него еще столько планов на вечер. Доходят они быстро. Оказывается Годжо даже не приукрашивал, когда сказал, что идти им недалеко. Буквально соседнее здание, где находятся спальни. — Это комната Наоки, — заявляет Юджи, скрестив руки на груди и загородив собой дверь. — Верно, — кивает Годжо и пытается обойти его, но Юджи не позволяет это сделать, для пущей убедительности расставив руки в стороны. — Мы же не собираемся брать ее с собой уничтожать проклятия? — уточняет Кугисаки, присоединившись к Юджи. Не только он один замечает странное поведение Годжо по отношению к девочке. Но миссия? Это уже перебор. — За кого вы меня принимаете, — картинно оскорбляется Годжо, — разумеется нет. Наоки и есть наша миссия. — Что? — одновременно спрашивают Кугисаки с Юджи, переглянувшись. — О чем ты? — осторожно уточняет Кугисаки. Возможно, они надумали лишнего. Возможно, это все недоразумение. Юджи давит волнение, пока дожидается ответа. — Даже обидно, что вы обо мне такого мнения, — качает головой Годжо, — разве я не заслуживаю большего доверия? Совсем никакого уважения, — он наигранно всхлипывает, утирая уголок глаза через маску. — Пожалуй, стоит прояснить. Мы собираемся попытаться связаться с Фушигуро. И Наоки уже дала мне свое согласие на эту попытку.